– Раньше он не говорил про четвёртую… Он говорил о пятой! Убедите его, чтобы первая смерть в пятой была.
– Марьяна, зачем же мы тогда сегодня его пригласили? – спросил режиссёр («его» – это, значит, меня: зачем меня пригласили?). – Надо было его в четвёртую пригласить… В пятой бы и угробили.
– Я никого не приглашала, это всё Роман придумал.
– Вот так: чуть что, сразу Роман, – произнёс Роман Михайлович неправдоподобно обидчивым тоном; он опустился на корточки перед Марьяной. – Мы тебя ценим и любим, а ты не знаю что говоришь, – смотрел ей в глаза снизу вверх. – В чём проблема? Нет никакой проблемы!.. Ты же написала уже, как он появляется… Теперь отдохнёшь и напишешь, как он… ну… бух на ковёр… Мы так не умеем, как ты, а у тебя гениально получится!.. Марьяночка, правда?
Он взял её руку и по-театральному поцеловал.
Автор Марьяна не шевельнулась.
– Хочешь, Юра на колени встанет?
– Нет, Рома, подожди, – Юра сказал, – давай побережём мои колени для более критической ситуации.
Замолчали. На лице Марьяны – ни тени улыбки. Стоп-кадр. Я взглянул на Настю: что это значит? Настя отрешённо глядела на сахарницу. Может, это у них было и в порядке вещей, но мне стало неловко; так или иначе разговор касался меня. Слышно было, как устанавливают софиты на лестничной площадке. Я спросил:
– Меня убьют?
– Инфаркт миокарда… – небрежно произнёс продюсер.
Он царапнул меня холодным взглядом и пробормотал в сторону:
– Вследствие спазма артерии. На фоне стенокардии.
Пришёл оператор, сказал, что пора. Все поднялись, кроме Марьяны, автора. Она одна осталась на кухне.
Ничего, ничего. Я сыграл им «инфернального афериста» – без роду без племени – неизвестно кого, неизвестно откуда. Нотка, думаю, получилась даже очень тревожной. Настя изобразила лёгкий испуг.
Только выключили камеру, Буткевич отвёл меня в сторону. Достал из бумажника пятьдесят долларов (без конверта); я взял. По тем временам это был приличный гонорар – для нашего города (и для нашей профессии). Я, конечно, предполагал возможность пятидесяти, но должен сознаться, реально рассчитывал на меньшее. Я и двадцатке был бы рад. Роман Михайлович посмотрел на меня пристально, сказал: «Вы нам понравились, не обессудьте», – и достал ещё пятьдесят – из кармана брюк.
Из актёров мы с Бережковой последними покидали квартиру Хунглингера. Роман ещё там что-то обсуждал с оператором и режиссёром, и кто-то оставался убирать на кухне, а мы с Настей уже спустились по лестнице, когда внизу нас догнали на лифте два Саши, художник и звукорежиссёр. Вышли на улицу вчетвером.
Расходиться не торопились.
Саша-звукорежиссёр угостил сигаретой.
Минута выбора. По домам – или как?
За знакомство? За встречу? За успех безнадёжного дела?
– Должна тебе заметить, выглядишь ты недурно.
– Мерси. Как раз тебе комплимент хотел сделать.
– Хотел – значит не сделал.
– Ну почему же. Цветёшь!
– Конечно, цвету. Развод – второе рождение.
– И второе дыхание, – вмешался художник Саша.
– А вы не подслушивайте.
– Ну так что? Идем в «Пики»? Это туда, – показал мне Саша-звукорежиссёр. – Наши там уже.
Дело хорошее, но:
– Мне надо денежку поменять.
– И мне, – сказала Настя. – Обменник за углом.
Вот и славно. Пошли.
Нет, это она сказала:
– Пошли.
Похоже, я не торопился домой.
Но ей действительно шла короткая стрижка с косой чёлкой. Я знал её только с длинными волосами. Роскошные волосы были. Почему-то вспомнилось, как попадали мне в рот, когда мы вдвоём засыпали на левом боку. С этой новой причёской было что-то мне в ней незнакомое совершенно.
– Честно сказать, я думала, ты действительно Фортинбраса изобразишь. Ведь хотел.
Смотри-ка, помнит, что я говорил о Фортинбрасе. Это моя химера, моя мечта, мой фантом – Фортинбрас. Не Гамлет какой-нибудь. Фортинбрас.
– Ну нет, Фотринбрас не такой. Фортинбрас не аферист. И ни один инфернальный аферист недотягивает до Фортинбраса. (Я мог бы сказать «до реального Фортинбраса»…)
Лучше не начинать. О Фортинбрасе долго могу.
Но Настя меня уже представила Фортинбрасом.
– Конец серии. Выход Фортинбраса, – воображала она. – Итог. Черта. Самое то. Хотя да, рано. Тебя надо в конце всего сериала выпустить. Груда трупов – и ты, Фортинбрас.
– А получается, что Полоний.
– Почему Полоний?
– Потому что первого хлопнут. Как Полония – первого.
– Отец Гамлета был первым.
– Еще Йорика вспомни. Полоний – первый.
– Ладно, тогда я Офелия. Предчувствую, что на очереди.
– Ты же вроде из главных?
– Все смертны.
– Вот скажи мне, зачем в каждой серии убивать?
Она не знала зачем. Она сказала:
– Концепция.
За разговорами о героях Шекспира подходили к обменнику – издалека было видно: закрыт, но рядом с крыльцом ошивается хмырь в невзрачном плаще.
Настя дала мне свои пятьдесят баксов, я присовокупил их к заработанной мной сотенке и направился к тому, он даже не смотрел в нашу сторону.
