Но как-то среди дневной дремы почудился узнику еле слышный перезвон. Он был очень тихий, но настойчивый и вносил в душу какую-то непонятную сумятицу. Узник долго лежал, затаив дыхание и прислушиваясь к странным звукам, пока, наконец, не понял, что это просто весенняя капель. Ему вдруг стало отчего-то тревожно и тоскливо. Это было необычно, непонятно и как-то пугало. Он сел, свесив босые ноги и крепко охватив голову руками, пытаясь унять неожиданно взявшийся откуда-то озноб, но это не помогло. Тогда он быстрыми нервными шагами заходил по камере - казалось, так легче справиться с внезапно охватившим его волнением, но неожиданно заметил на грязных стенах и закопченном потолке солнечные зайчики и ощутил такой горячий толчок в груди, что поневоле снова сел.
Этот день навеки поселил в нем беспокойство и тоску. Звонкая весенняя капель словно пробудила узника от долгой спячки. Он напряженно вслушивался во все долетавшие до него звуки и даже стал внимательно присматриваться к людям, которые по долгу службы посещали его камеру. Он заметил, что они разного возраста, очень непохожие друг на друга, да и запах у каждого был свой: от одного пахло крепким трубочным табаком, от другого мятными жвачками, а третий, самый молодой, всегда был надушен одеколоном, резкий запах которого надолго оставался в камере.
Весна в том году выдалась особенно скоротечной, бурной. Рыхлые бело-голубые сугробы вдруг почернели под ослепительным солнцем, съежились, опали и, как по волшебству, растеклись веселыми быстрыми ручейками.
Но талая вода скоро сошла, не было больше солнечных бликов, не звенела капель, а беспокойство заключенного не проходило. Однажды, машинально поглощая ложку за ложкой тюремную похлебку, он вдруг выловил из миски перышко зеленого лука. Узник долго рассматривал его и вдруг беззвучно заплакал.
С тех пор всякий раз, как ему приносили еду, он осторожно и с подозрительностью разглядывал ее прежде, чем начать есть, но часто и вовсе отказывался от пищи и подолгу лежал на спине, о чем-то напряженно думая и, видимо, вспоминая.
А в городе уже вовсю кипела сирень, цвели сады, и воздух дрожал от жужжания пчел. И чудилось, что аромат этот проникает сквозь толщу старых стен, лишая обитателей тюрьмы покоя и сна.
Ночи заключенного стали так же тягостны, как и дни. Иногда ему удавалось впасть в тяжелое глухое забытье, но вскоре начинало казаться, что он падает вниз и долго летит в кромешной тьме. Он вздрагивал и просыпался, а потом уже никак не мог заснуть, перебирая мрачные мысли.
В одну из таких ночей услышал узник странный шорох в углу камеры. От испуга он резко вскочил и увидел смутно белеющую в темноте фигуру женщины. Она стояла, прислонившись спиной к стене, и не шевелилась. Узник жадно всматривался в знакомые черты.
- Это ты? - выдохнул он. - Ты жива? Как ты сюда прошла?
- Ты хотел меня видеть? - шепотом спросила женщина. - Вот я здесь.
- Почему ты говоришь шепотом? А, тебе, наверное, больно? - тоже вдруг зашептал он, не сводя взгляда с сине-черных пятен на ее шее. - Да, да, я хотел тебя видеть, но никак не думал, что это возможно, - продолжал он, пытаясь дотронуться до едва различимой в сумраке руки.
Женщина слегка отодвинулась от него.
- Зачем я была тебе нужна? Ты что-то хочешь сказать мне? - все так же тихо спросила она.
- Да, да, я много думал, долго, - лихорадочно заговорил узник. - Я все понял. Я не имел права. Жизнь - это святое. Это все, что у нас есть. Я тоже хочу жить. Я боюсь смерти. Я понял самое главное. Что бы ни случилось, я не имел права... Нет ни у кого такого права - отнять у другого его жизнь, оборвать ее. Скажи мне, ты простила? Простила меня? Куда же ты? Постой! Где ты? Я не вижу тебя!
Дверь камеры загремела, и вошел привлеченный шумом надзиратель. Он наклонился над спящим узником, прислушиваясь к его неровному дыханию, а затем, подозрительно озираясь, вышел.
А крики из камеры заключенного стали повторяться каждую ночь, и постепенно к ним привыкли, как привыкли и к тому, что узник почти перестал есть, все время лежал, бессвязно бормоча что-то про себя, и однажды утром тюремный врач, которого привел толстый, добродушный, пропахший табаком надзиратель, увидел перед собой исхудавшего и ослабевшего человека с заострившимися чертами бескровного лица. Узник пытался что-то сказать. Привычным движением нащупывая пульс, врач наклонился к нему и услышал:
- Она простила меня, простила, пожалела... А я вот ее не пожалел...
Голова его поникла, и врач ощутил, что тонкая ниточка жизни, бившаяся в его руке, оборвалась.
"ВОЗВРАЩЕНИЕ"
