— Правильно молчишь. Сотня, да даже тысяча солдат не стоят того, чтобы твой противник знал о том, сколько воинов, владеющих силой, есть в твоей армии. Потому что их не много. Даже в знатных семьях не в каждом поколении рождается сын, способный повелевать стихиями. И когда такой ребенок появляется на свет — род крепнет. Кто передал тебе кровь богов, я не знаю. Может, когда-то война Тайро и Минамото прокатилась по твоим родным местам, а может, ты — потомок потерпевших поражение самураев, ставших ронинами. Но это и не важно. Вот только — я повторяю — таких, как ты, не много. А тех, кто может использовать силу в бою, и того меньше. Поэтому, если Хасиба Хидэёси умен, а он умен, он не станет упрямиться и разбрасываться такими подарками судьбы. А цена, которую мы собираемся запросить за твою жизнь, не так уж и высока.
Киёмаса сжал кулаки.
— Нет, — процедил он, — не бывать этому. Я покончу с собой. За мой труп вы от моего господина ничего не получите. Даже если вы свяжете меня — откушу себе язык.
— Звучит очень грозно, — Кобаякава Такакагэ покачал головой и подошел к Киёмасе совсем близко. И, внезапно выбросив руку вперед, схватил его за волосы и резко дернул к себе, наклоняя его голову: — Ты с чего взял, что имеешь право распоряжаться своей жизнью? Жить тебе или умереть — будем решать только я и твой господин. Запомнил? Можешь не отвечать. — Он отпустил волосы Киёмасы и повернулся к нему спиной:
— Накормите его. И дайте теплую одежду.
Почему именно здесь и сейчас Киёмаса вспомнил об этом человеке? Так ярко и явственно, словно он еще вчера был самоуверенным юнцом, думающим, что для победы достаточно только силы и ярости? Потому что здесь, в тех местах, где прошли его детство и юность, воспоминания особенно сильны? О людях, которые были его учителями в бою, в жизни, в совершенствовании духа? И как тут ни вспомнить того, кто научил его по-настоящему понимать и чувствовать свою стихию? Дав ему то, что не успел дать покинувший их слишком рано наставник Такэнака Хамбэй?
Рассвет отразился в прозрачной голубизне клинка. Удар. Шаг назад, поворот. День за днем, год за годом, движения так же просты и привычны, как шаг или бег. Должны быть просты и привычны....
...Еще шаг назад. Удар. Нет, не так, разворот, снова удар. Палка касается столба с негромким стуком. Снова в стойку.
— Хорошее дело. Без ежедневных тренировок слабеют душа и тело. И нельзя отдыхать даже во время осады. Или в плену. Особенно, когда тебе восемнадцать.
— Мне уже почти двадцать. — Киёмаса сбился со счета и опустил палку. Судя по всему, это была брошенная сломанная стойка от походного тента.
— Подожди. Сейчас тебе принесут боккэн [1].
— Спасибо, не нужно, — Киёмаса буквально выплюнул эти слова и снова отвернулся, сосредотачиваясь.
— Я тебя не спрашивал. Пока ты в моем лагере — приказы отдаю я. Когда ты возьмешь меня в плен, тогда и будешь распоряжаться.
Подбежал мальчик (тот же или другой?) и протянул ему деревянный меч.
— Пойдем со мной.
— Куда?
— На тренировочную площадку. На то, как ты держишь меч, я не могу смотреть без боли в сердце.
Сидеть было больно. Очень больно, а еще больше — обидно. К боли Киёмаса привык еще в самом начале своего пути воина, но сейчас он уже давно не был ребенком, а господин Кобаякава выпорол его, как щенка. Будто нарочно он раз за разом наносил тяжелые хлесткие удары по бедрам и ягодицам. И это при том, что Киёмаса ни разу не поворачивался к нему спиной!
— Ты слишком длинный. И сам себе мешаешь. Твои длинные руки — твоим же длинным ногам, — Кобаякава Такакагэ сам налил чай в его чашку, отправив жестом из шатра мальчишку-косё.
Что же, Киёмаса уже и так находился на самом дне омута позора, чтобы скорбеть о своей отбитой заднице, поэтому он просто взял предложенную чашку и поднес к губам.
Вода в чашке закипела.
Киёмаса сдвинул брови к переносице и отвел руки в стороны. Нет, он не покажет, что ему горячо и больно!
Над чашкой поднялся столб пара, и вода из нее забила ключом, поднялась и выплеснулась прямо ему на ноги. Киёмаса медленно поставил чашку на столик и уставился на «гостеприимного» хозяина шатра взглядом, полным ярости.
— Больно?
— Да! — с вызовом ответил Киёмаса.
— Правильно. Кипяток на ноги — всегда больно, даже через плотную ткань. У тебя было три секунды с момента, когда вода закипела, до того, как она на тебя пролилась. Почему ты ничего не сделал?
Не отвечать было нельзя — он помнил.
— Потому что дурак, — выдохнул он.
— Нет. Потому что ты медленно соображаешь. И именно поэтому ты мне и проиграл. Что нужно было делать, когда погас огонь? Орать от восторга? Отвечай. Быстро.
Киёмаса замер всего на мгновение, а потом выпалил:
— Заморозить водяные стены! — слезы чуть не хлынули у него из глаз от обиды на себя и свою глупость. Но... этот человек... — Почему, почему вы мне объясняете мои ошибки?! Я ваш враг!
— Сегодня враг — завтра союзник. Вечером вассал — а с утра сидишь на месте господина. Такое уж нынче время, — усмехнулся в усы Кобаякава, опять наливая в чашку чай и протягивая ее Киёмасе. — Используй силу для того, чтобы выпить этот чай.
