Вернулся в пустой лагерь. Бросил у кострища прихваченный валежник. Подтянул тент.
Потом отправился вверх по ущелью – вслед товарищам.
Не одолел и ста метров, как обнаружил на пологом травянистом склоне лежащего на боку Фёдора. Тот целил камерой с могучим объективом в землю.
– Кравчики пошли, – сказал Фёдор. – Сезонный выполз.
Я заметил предмет интереса – возящегося в траве круглого чёрного жука размером с жёлудь.
– Сейчас у них смотрины. – Фёдор, лицедействуя, прикусил нижнюю губу – театр страсти. – Самки роют норку на палец. – Фёдор показал мне указательный палец. – И ждут пару. Вот, видишь – самец. – Фёдор кивнул на копошащийся чёрный жёлудь. – Ползёт, ищет кравчиху. Если у той уже есть кавалер, он этого в норку не пустит.
– И что? Этот утрётся?
– Ещё чего – свалка будет. – Фёдор перевернул ногтём жука на спину. – Смотри – вырост снизу на челюсти. Это у них орудие боя.
Действительно, клык был изрядный.
– Кто одолел, того и самка, – сказал Фёдор.
Я огляделся: весь склон вокруг был продырявлен небольшими норками, возле каждой – горстка песка.
Жук, посучив ножками, перевернулся на пузо и вразвалку пошёл напролом сквозь невысокую, пощипанную скотиной траву.
– Когда самок поделят, зароются метра на полтора – хрен их оттуда выудишь. – Фёдор проворно сделал серию снимков. – Амбары под землёй травой и листьями набьют – вот тебе и силос про запас.
Зная толк в частностях, Фёдор часами мог говорить о мелких и крупных формах жизни, о технике фотосъемки, об эвкалиптовых посадках в Северной Африке, о зловредных ферментах клопа-черепашки, о минералогическом составе горных обнажений, о болезнях тела и врачевании духа, и, сколько бы ни говорил, кладезь не скудел – черпай ведром.
Фёдор поднялся на ноги и отряхнул штаны.
– Здесь разве что их и увидишь. – Он просмотрел на экране камеры последние кадры. – За пределы Средней Азии, кажется, только один вид уполз – добрался по степи до Причерноморья. А тут кравчиков – пруд пруди. Я уже видов пять отщёлкал.
Макросъёмка была коньком Фёдора. Я видел его снимки и в журналах, и на авторском сайте – чуден мир Твой, Господи.
Двинулись обратно в лагерь – утренний свет ушёл, с пейзажной съёмкой было покончено.
Как только собрались вывалить тушёнку в котелок с гречневой кашей, появились Вася и Сергей.
– Люблю повеселиться, особенно пожрать, – Вася обмахивался банданой и принюхивался к запахам пищи, – двумя-тремя батонами в зубах поковырять…
Сергей держал в руках несколько игл дикобраза.
– Вот, нашёл, – сказал, показывая иглы. – Их тут много. Ещё медвежьи кучи видел – прямо на тропе.
– А я кабаний выводок спугнул, – похвастал я.
– Медведи здесь небольшие. – Фёдор ложкой помешал тушёнку в каше. – В горах тварь мельчает. – Снял пробу. – Диоксия. Чем меньше атмосферное давление, тем скромнее организм.
– Ты бы в горах поостерёгся, – не сдержался Вася. – Не ровен час – сдуешься.
– Смотрю, ты каши не хочешь, – предупредил Фёдор.
Вася уже протягивал миску:
– Наваливай, и небеса расцелуют тебя за твою щедрость!
Вслед за остальными появился Глеб.
У него в камере отчего-то села батарея. Тихо ругая Путина за столь досадное обстоятельство, он подкатил к Фёдору: тот был прозорлив и зарядил в Душанбе две запасные.
Увидев в руках у Васи бутылку водки, Глеб рассказал байку: в Чернобыле ликвидаторам по разнарядке давали каберне – способствовало выводу вреда из организма, шофёры тоже пили, поэтому на машинах ликвидаторов вывешивали надпись: «Осторожно! За рулём пьяный водитель!»
Фёдор, Вася и Сергей определённо были мне симпатичны.
Глеб вызывал сложные чувства. В устах, например, Васи эта история звучала бы естественно. А тут…
Есть люди, дорожащие своей оригинальностью – если такие, искупавшись, выходят на берег и их спрашивают: «Как вода?» – они непременно отвечают: «Мокрая». Вот и Глеб был из этих. Плюс скверно понятый Чаадаев: «Я не умею любить свою страну с закрытыми глазами, склонённым лицом и сомкнутыми устами».
Не то голубоглазый молчаливый Сергей. Этот был природный стоик: чёрт с ним, что холодильник пустой, зато кастрюли чистые.
После обеда взял пустые двухлитровые бутылки и пошёл к реке за водой.
А я? Во снах вижу солнечного русского, тянусь ему вровень, чтобы журавлиным клином колоды раскалывать, а на деле везде опоздал. Везде и во всём. Даже умереть молодым уже не получится.
Немудрено – в историки идут те, кто не успел вцепиться в день сегодняшний, а стало быть, к шапочному разбору поспеет и в завтрашний.
Ну а я и как историк остался не у дел – служу в букинистическом за кассира и консультанта. Спасибо старым приятелям – пристроили. А то не знаю, чем бы жил.
Серое ложе из валунья впечатляло, однако издали всё же представлялось скромнее, чем оказалось на деле. Река скользила по слишком сейчас широкому для себя руслу, как ласточка по ангару. Зато шумела так, будто была на реактивной тяге.
Пока добрался по камням до воды, почувствовал себя архаром.
Встав на колено, попробовал реку из горсти – первозданный вкус, потом опустил пластиковую бутыль в тугую прозрачную струю.
Погружаться не хотела, выскакивала пузырём, требовалось топить.
