Всего было четыре бутылки, но провозился долго: набрав одну, всякий раз приходилось отогревать застывшие до ломоты руки – вода бежала прямиком с ледника.
Когда шёл к реке – играло солнце. Вернулся – небо затянула пелена. Снимать при таком свете без толку, так что далеко от лагеря уже никто не отходил – шатались поблизости.
Позвонила Аня: у них такое солнце, что вылупились одуванчики. Поинтересовалась, почему не спрошу про сына: как он, что?
Сказал: пятнадцать лет – тяжёлый возраст. Воистину об эту пору лучшие вести – отсутствие вестей. Поэтому некоторые предпочитают собак – те редко доживают до пятнадцати.
Разумеется, тут же получил мешалкой.
От сосуда, который наполнил любовью.
Второй сосуд – сын. Он тоже был полон по горлышко. Но находился в промежутке, когда уже/ещё не понимают этого.
Вечером пастухи прогнали мимо лагеря стадо обратно в кишлак.
Однако вскоре двое пастырей вернулись. Это были пареньки лет по десять-одиннадцать. Уселись на землю невдалеке от нашего костра и принялись смотреть на нас, как в телевизор.
Фёдор предложил им чаю – отказались, взяли только карамель. И то в обмен – один из пастушков отсыпал Фёдору из кармана горсть фисташек.
Отсыпав, спросил:
– Мясо надо? Свинина.
Теперь отказался Фёдор.
Когда он вернулся к костру, я высказал удивление.
– Нормально, – сказал Фёдор. – Сами они свинину – ни-ни. А неверному продать – с дорогой душой. Берут ружьё и идут в горы – тут кабанов… Сам же видел.
Пареньки по-прежнему сидели в сторонке и глазели на лагерь. Я чувствовал себя как на подмостках.
Зачерпнул из пакета карамели, подошёл к ним.
– Откуда русский знаешь? – спросил того, кто предложил мясо.
– Отес учит. В кишлаке школа, он – учител. Русский язык учител.
Я насыпал карамель в подставленные ладони одному и другому:
– А зачем тебе русский язык?
– Хочу самолёт летат. Буду лётчик. Буду учится в Россия.
– А ты? – спросил я другого.
Второй рта не раскрыл. Надо думать, русский язык у них в школе идёт факультативом.
Фёдор у костра делился добычей.
– Знаешь, как будет фисташка по-тюркски? – спросил Глеб разглядывающего щель в скорлупке Васю.
Вася знал.
На третий день пошёл дождь. Он то частил, то редел, то набирал вес, то повисал водяной морокой.
Хляби небесные… Слова эти вызывали образ слякотного просёлка, и представлялось, что по небу можно шлёпать, как по луже, если, конечно, натянуть сапоги.
Каменных дев заволокла хмарь; стучащие по тенту капли заглушили шум реки.
Заскучав, разбрелись по палаткам.
Фёдор, подложив под спину рюкзак, полусидя/полулежа листал в компе отснятый материал.
Послал жене эсэмэс: «Доброе утро, как дела у сына?»
Ответила: «Не прощён».
Зря всё-таки оставил в Душанбе Джареда Даймонда – сейчас его учёнейшее сочинение пришлось бы кстати.
На заложенной странице автор объяснял традицию людоедства в горных областях Новой Гвинеи скудостью пищевого рациона аборигенов. Хотелось верить, что исследователь не остановится на столь дурацком заключении.
– А в горящие копи когда? – спросил из праздности.
Фёдор сказал, что заедем туда на обратной дороге из Фанских гор.
Ворочаясь на пенке, скользнул ладонью по днищу палатки – под рукой хлюпнуло. Посмотрел вокруг, пощупал – в палатке было сухо, но под непромокаемое днище определённо натекло.
Вылезли наружу.
Тонкий слой почвы, покрывавший камни, набряк от воды и расползался под подошвой. В корнях травы уже ползли струйки.
Место под палатку выбирали ровное, но небольшой уклон здесь всё же был.
Чёрт! Нет чтобы… Впрочем, тут камни – окопать палатку по периметру всё равно бы не вышло.
Фёдор позвал Глеба. Тот вылез под моросящий дождь и оценил ситуацию.
Сегодня срываться куда-то было уже поздно. Решили звонить в кишлак, чтобы утром подогнали к лагерю УАЗ.
Глеб позвонил.
Затем связались с Муродом – завтра он будет ждать нас со своим «старексом» на трассе перед Муминабадом.
Через полчаса дождь кончился. В небе появились слепящие голубые просветы, и над мокрым ущельем повисла роскошная радуга.
Ясное дело – Глеб с Фёдором поспешили.
Сказал об этом. Но наш Генеральный штаб, соглашаясь со мной в душе, назад решил не отыгрывать.
