Пустота ровно шумела в ушах, огромная и дурманящая. Закладывая новый круг, Тарарам чуть повернул голову и жёлтым глазом посмотрел вниз. Прямо под ним посреди леса виднелась крошечная поляна. На краю её – Тарарам не увидел даже, а непостижимым образом уловил – случилось живое движение, и он плавно, спускающейся петлёй, пошёл вниз. Ветер шевелил перья на неподвижных крыльях. Ощущение крепкого послушного тела сладко волновало кровь.
Чем ниже он спускался, тем больше цветов открывала глазу земля. Белый, жёлтый, розовый – на лугах. Тёмно-зелёный, серебристый, коричневый – в лесу. Зелёный, дымчато-белёсый, розовый – на поляне. Мир обнажался в слаженных мелочах, в наполняющих его подробностях: вода текла, цветы цвели, твари учились чувствовать обретённое убежище.
В лесу, устремив неподвижный взгляд в дерево, стояла Настя.
За ручьём, возле куста орешника, грызла гриб, роняя белые крошки, Катенька.
На поляне, вцепившись лапками в цапун, самозабвенно стрекотал Егор.
Вышедший на опушку из леса Адам, застыв, почёсывал кожистый гребень, смотрел на Егора и придумывал ему имя.
– Чит-чит-чит.
– Тяв-тяв.
– Цить-цить-цить.
– Киа-кья-киа.
…«укрепить веру посредством знания» – это всё равно что познать гвоздь до такой степени, чтобы это познание можно было вбивать в стену вместо гвоздя. Подобно тому как вбивают гвоздь, а не знание о нём, так верят верой, а не знанием о ней и любят любовью, а не психоаналитической эрудицией; так же, впрочем, и жизнью живут.
Лев Николаевич прочёл Ваши стихи и нашёл их очень плохими.
– В последний раз, – виноватый голос матери. – В самый распоследний…
– Слышали, – это голос отца, приглушённый длиной коридора. – Знаем.
– Что ж, Витенька, знать-то? Что знать?
– «Витон» был? Зуделка на электрической тяге? Исцелилась?
– Способствовало. Ей-богу, способствовало.
– Почему бросила?
– Стадия уже такая, что «Витон» не берёт. Им при первой стадии хорошо…
– «Кандадзя» был? – наступал отец. – Изделие китайских хунвейбинов? Тряслась на нём – стены ходуном ходили. Коллайдер, чистое дело. Помогло?
– Это другое совсем – массаж ступней. На них воздействуешь, и укрепляются отделы организма…
– Теперь на шкафу пылится?
– Так глазной запретил. Из-за глаукомы. Высокое в глазу давление. Никаких резких движений и встрясок, а то нерв умрёт.
– Бальзам лошадиный втирала? – Сарказм отца убийственен – ему восемьдесят два, но у него хорошая память. – Кислоту в коленки колола? Прищепки цепляла на уши? Биокорректор свой? Пищал, как мышь. Голова, небось, киселём полна – столько электричества сквозь мысли пропустила…
– Что ты говоришь такое, Витенька? – В голосе матери – удивление, трогательное и беззащитное. – Это для контроля. Следить за состоянием баланса энергий и природных сил.
– А что тебе теперь на уши повесили? Сколько тыщ на ветер выбросить готова?
– Почему же на ветер, Витенька? Почему на ветер? По радио передача была – новый прибор, научная разработка…
Я знал: отец проиграет эту битву. Верх одержит мягкая сила.
У матери болели колени – артроз, перерождение хрящевой ткани. Вылечить нельзя. Можно лишь снять воспаление и приглушить болевые симптомы.
Или – операция по замене сустава.
Мать не хотела операцию – шарлатаны в эфире то и дело обещали чудесную помощь: хрящ восстановит эластичность, суставам вернётся молодость – хоть по лестнице скачи через ступеньку. Мать принимала этот вздор за чистую монету.
А ведь увериться в тщете целителей и их услуг – и патентованных, и мнимых – имела случай на примере сына. Брата моего, Руслана. Мы с ним – близнецы. С Русланом чуда не случилось, как ни пытались врачевать его расколотую голову. Профессора смотрели, потомственная колдунья Марфа выделывала пучком петрушки пассы – всё впустую.
Но про себя мать знала точно: чуду быть.
Сквозь жизнь она, не расплескав, пронесла неистребимое доверие к людям – была готова поверить на слово первому встречному проходимцу. Пользуйся мать Интернетом и умей читать эсэмэс, дом был бы доверху завален чудодейственным хламом. А так – ещё ничего, есть куда ступить.
Отец не доверял никому. В первую очередь – оппозиционным политикам и рекламе.
В каждом явлении жизни отец видел сначала скверную сторону, после чего уже не пытался искать хорошую. Всё мало-мальски путное осталось для него в прошлом. Он жил в мире одноликих вещей, и физиономия их была ему неприятна.
