Чёрный мошник с белым пером в хвосте, отблёскивая переливчатой зелёной грудью, одну за другой склёвывал с куста глазни́ки покрытые сизоватым налётом ягоды. Катенька следила за мошником с ветки и одновременно лущила шишку, добывая из неё семечки. Ягоды, росшие под деревом, она уже пробовала. Шишка оказалась подходящей и приятно пахла смолой, но Катенька искала иного вкуса – это снова было не то. Потрошёная шишка полетела вниз и шлёпнулась на землю. Мошник насторожился, склонил голову на одну, потом на другую сторону и, успокоившись, снова пустил в дело жёлтый костяной клюв.
Катенька разбежалась по ветке, перескочила на соседнее дерево и вновь принялась за поиски того, отсутствие чего никак не позволяло ей угомониться. Зелёные балаболки на белом дереве – их она тоже пробовала, но съела всё равно, на всякий случай. Не то. Откуда к ней пришло воспоминание о лакомстве, чей призрачный вкус гнал её на бесконечные поиски, из какого он явился сна? – Катенька не знала. Всё прежде отведанное не годилось для утоления неуловимого желания. Нет, дело было не в голоде. Голода Катенька не знала. Хотелось отыскать тот вкус, чья невесть как и откуда отброшенная на Катенькино нёбо тень вызывала ток слюны и обещала полное блаженство. Ей хотелось неизвестного.
Сухие чешуйки коры шуршали под лапами. Упал случайно сбитый со ствола жук. Может, найти? Отведать? Да разве теперь найдёшь его в хвое, в палом листе, во мху? Внизу от ручья на угор, в сторону поляны, быстро просеменила Настя. Катенька не стала Настю окликать. На тонкой, едва удерживающей её ветке, Катенька увидела под листом рогульку, на которой висели две чёрные шишечки. Она ухватила их зубами, сорвала, перескочила на толстый сук и, взяв добычу в лапы, попробовала. Не то.
Шорох. На соседнем дереве Катенька увидела шурующего поползня и вспомнила, как однажды съела птенца – голого, в редких щетинках пуха, едва державшего на слабой шее голову. Съела, потому что съелось. И тоже – не то.
На листьях желудёвого дерева там и сям вздулись крепкие желвецы. Круглые, бледно-зелёные. Вкус у них был травяной и горький. Катенька съела три штуки. Не понравилось. Другое дело жёлуди. Отсюда она уже перетаскала кучу желудей себе в дупло, но и они были – не то. Всюду – не то.
По веткам Катенька перескочила ручей и на другом берегу спустилась вниз. На стволе у самой земли увидела мятлыша, сложившего пёстрые крылья так, что на покрытой лишайником коре его было не углядеть. Схватила – тот только трепыхнуться и успел. Сгрызла всего, вместе с мягким брюшком и махалками. Не то.
Распустив хвост, кинулась в ореховый куст. Вскочила на ветку и сорвала зубами сросшуюся пару на общем черенке. С ней спустилась вниз, на землю. Тут разгрызла один орех, потом другой, выскребла ещё не затвердевшие, мягкие белые ядрышки. Вкусно. Очень вкусно. Но – не то.
Поскакала по земле дальше, шелестя прошлогодней листвой. И тут же наскочила на гриб – большой, плотный, с бугристой бурой головкой на толстой ноге. Катенька уже ела грибы, но то были красики, слоенцы, целыши и россыпи рыжих лисок. Такой гриб она видела впервые. Может – то?
Подняв хвост столбом, Катенька ухватила гриб лапками и впилась в ароматную мякоть зубами. Пока не съела весь, до ножки, не угомонилась. Не то. Катенька оставила белую искрошенную ножку. Нет, никогда не отыскать ей заветный вкус. Не отыскать, хоть всё, что ни найдётся в кронах, на земле и под землёй, возьми на зуб. Всё – от луны до камня. Так не подумалось ей – нет. Так шептала охватившая её прозрачная печаль.
Печаль была права. Того, что ей хотелось, в мире не было – Адам ещё не научился вялить рыбу.
Сверху земля выглядела волнистой, зелёно-жёлтой, с тёмными пятнами отброшенной мелкими облаками тени. Утренние туманы давно истаяли, и даль открывалась во всю земную ширь – череда голых щельев на полдне, река с лугами на полночи, лес без края на восходе и покрытые лесом холмы с разбросанными между ними сверкающими голубыми ламбинами на закате. Девственный край.
Рассекаемый воздух прижимал перья к груди. Он был надёжный – тугой и плотный, его упругость чувствовалась при каждом взмахе крыльев. Вокруг и вверх, возбуждая своей холодной безбрежностью, расстилалась, схваченная на горизонте дымкой, пустота. Подвластная только ему пустота, распахнутая и неиссякаемая – в небе Тарарам был один. Всегда один. Так высоко, как он, с земли никто не поднимался. Небо принадлежало ему, безраздельно. Облакам ли спорить? Переполнявшая Тарарама сила требовала выхода, и он, широко разинув клюв, крикнул. Пронзительный «кья», разрывая плотный воздух, огласил пустоту и упал вниз. Сам Тарарам его уже не слышал – он взмыл выше собственного крика.
