Считыватель запищал, выдавая критические ошибки.
Чип Памяти старухи слегка торчал из левого височного разъёма. Так странно… Словно его пытались вытащить, но не смогли. Волков аккуратно извлёк микросхему, тщательно осмотрел со всех сторон и вставил в сканер на проверку. Психовирусы — дрянь довольно опасная. Уж об этом детектив знал, как никто другой. Опираясь на давние дела, связанные с сумасшествием.
После полной диагностики Александр установил чип в собственный доп-разъём для обмена данными, и перед глазами замелькали разделы, выстроенные в алфавитном порядке. Бабка хранила тут изображения порнографического характера и детальную информацию о заказанных девочках.
Потом детектив начал копаться в сведениях и замер. Среди стандартных заказов на «
Отбросив дурные мысли, Волков сконцентрировался на тексте — он был написан вычурным языком и будто скопирован из какого-то старого романтического романа:
Детектив продолжил чтение, и внезапно его брови поползли вверх. В гуще технических подробностей мелькнула заметка:
За окном грянул гром, и свет в комнате на мгновение погас. В синеватом отсвете потолочных ламп лицо Александра стало похоже на маску — жёсткую и без эмоций. Кисть Волкова сжала край кровати так, что суставы напряглись, будто готовые прорвать кожу.
Та самая гадость, которая фигурировала в последнем деле.
Дождь застучал по подоконнику с новой силой, словно сотня пальцев торопливо набирала сообщение на невидимой клавиатуре. В какой-то миг Александр ощутил лёгкое покалывание в височном разъёме и слова из файла начали мерцать, складываясь в короткую фразу:
Волков моргнул пару раз и услышал приглушённый женский стон. Затем бабкин чип памяти коротнуло. Детектив стерпел колющую боль — как это обычно бывает. Резко вытащил микросхему, покрывшуюся чёрными пятнами, и нахмурился.
Дело приобрело странный, почти мистический оттенок.
Лестница скрипела под сапогами Волкова, словно надломленные временем кости. Каждый шаг вниз всё сильнее погружал в сырой мрак, пропитанный запахом антисептика и крови. Стены подвала, покрытые плесенью и граффити с похабными надписями, сужались, будто сжимаясь в предвкушении очередного гостя.
За приоткрытой ржавой дверью с выцарапанными словами «ЖМАКИН МРАЗЬ» копошился человек, чьи руки знали тело лучше, чем душу.
Глеб Жмакин — подпольный хирург, виртуоз со скальпелем. Он не зря носил прозвище Дровосек. Ведь орудие его труда оставляло следы, похожие на зарубки от топора на свежем пне. Грубые швы, кривые разрезы и тому подобное. Импланты вживлялись с точностью лесоруба, валящего сосну. Клиенты, в общем-то, не жаловались, так как в Нижнем Городе «дешевле» равнялось продлению жизни. Ну, а Глеб всегда брался за разную работёнку и руководствовался двумя главными правила — «Не умирай на столе» и «Не отсвечивай после».
Клиника Жмакина представляла из себя двадцать пять квадратных метров затхлости, заставленной допотопным оборудованием, которое периодами гудело и изредка искрило.
Александр вспомнил их первую встречу.
Тот вечер вонял гарью и перегаром. Волков, ещё не сгоревший детектив, а просто поднявшийся сыскарь, вломился в этот же подвал, преследуя насильника с ранениями. Преступник истекал кровью, но Дровосек, не моргнув, зашил его — не из сострадания, а потому что «трупы не платят».
