Он сказал Дэвиду Куперу, что Карен теперь третья в очереди на пересадку печени. Но ресурсы Тоби – как запас сил, так и запас жидкостей в организме – истощились. И в этом ослабленном состоянии он дрогнул и поддался острой зависти к тому, что сейчас видел перед собой, а именно – к совершенно нормальному браку, к тому, чего он с таким трудом старался достичь и так сильно жаждал. Огромной привилегией было принимать своего мужа или жену как должное, пока не случилось что-нибудь плохое; это была жизнь, и это было прекрасно – сама идея просто ковылять по жизни вместе, раз в году вспоминать, что у супруга или супруги день рождения, падать в кровать в полном изнеможении и гадать, достаточно ли у вас бывает секса, а потом в один прекрасный день… бабах! ты пробуждаешься, и до тебя доходит, насколько нужен тебе этот человек; какой-нибудь кризис вроде нынешнего, и этого достаточно, чтобы вспомнить, как ты любишь своего спутника жизни. Только о таком Тоби всегда и мечтал. Иногда видишь пары, которые, кажется, безумно влюблены друг в друга, они вечно держатся за руки и в ресторанах садятся по одну сторону стола, даже когда за столом, кроме них, никого нет. Рэйчел всегда говорила, что эти люди играют на публику, прикрывая страшно токсичные отношения, и то была единственная ситуация, когда Тоби чувствовал, что она, может быть, на его стороне: что она так же прилежно, как и он, старается, чтобы их несчастье казалось нормой.
Он вошел в свой кабинет и притворился, что проверяет телефон, – ему нужна была минута, чтобы подумать. В больнице негде остаться одному. Негде просто присесть и посидеть. Даже если ты просто хотел вздремнуть у себя в кабинете, ты у всех на виду. Никто не предупреждает тебя, как важно выглядеть совершенно стабильным, когда проходишь через развод, ведь всё, что ты говоришь и делаешь, оказывается более многозначительным и обоюдоострым, чем ты предполагал. Если ты стоишь в одиночестве посреди своего кабинета, глядя куда-то вдаль, это определенно не свидетельствует о стабильности.
Он поднял взгляд и увидел Джоани, которая сегодня дежурила в ночь.
– Тоби, у вас усталый вид.
Она положила руку ему на предплечье; это движение можно было принять за дружеский жест, но можно – и за что-то другое. Она пристально вглядывалась ему в глаза, пытаясь понять, что скрывается за ними. Он вернулся мыслями на месяц назад – неужели всего на месяц назад? – когда он чувствовал себя молодым и новым, будто вся жизнь еще впереди, и он сидел в аудитории после лекции, и Джоани взяла у него телефон и загрузила туда несколько приложений для знакомств, пока он старался не хихикать. Лето только начиналось, и казалось, что оно никогда не кончится. Казалось, что больше никогда не будет больно. А теперь город задыхался от жары.
– Тоби, что-нибудь случилось? – спросила она.
Почему она зовет его по имени? У него что-то обрывалось в желудке от этой близости, от сожалений, что он позволил сбросить себя с пьедестала и больше не казался своим студентам недосягаемым колоссом. Они чересчур много знают о его личной жизни; в последнее время они видели его слишком печальным, слишком обеспокоенным. Он перестал их обучать. Он был ужасен.
Он подумал, не потребовать ли, чтобы она называла его «доктор Флейшман», но не мог сообразить, каким тоном нужно говорить, чтобы это сошло ему с рук: шутливым? Укоризненным? Властным?
– Всё в порядке, – сказал он.
Она сделала еще шаг к нему; она была не так уж близко, но приближалась, и ему оставалось либо смириться, либо отступить. Он отступил.
– Я за вас беспокоюсь, – сказала она. – Я знаю, у вас что-то происходит.
– Что вы знаете? – Он попытался изобразить смешок. – Что вы вообще можете знать?
