Позже Жозефина написала: «Если бы в тот момент пол разверзся и проглотил меня, я была бы рада». Но это оскорбление не шло ни в какое сравнение с тем, что ждало ее после отъезда из Парижа в турне 1928–1929 годов. В Америке ку-клукс-клан преследовал всех, кто сколько-нибудь отклонялся от белого идеала: флэпперов, джазовых музыкантов, коммунистов, гомосексуалов, черных. В Европе меж тем усиливались реакционные настроения, и Жозефина теперь подвергалась нападкам не столько за цвет кожи, сколько за танцы в раздетом виде и неразборчивость в связях.
Первой остановкой турне стала Вена, и еще за несколько дней до прибытия Жозефины против нее и ее труппы – «язычников с угольными лицами» – организовали протесты. С ее появлением на улицах начинали звонить в церковные колокола, чтобы набожный люд вовремя разбежался по домам, а сторонники Гитлера приготовились к демонстрации против ее «загрязняющего» присутствия. Оппозиция церкви и нацистской партии оказалась столь эффективной, что даже в Городском совете и Австрийском парламенте начали обсуждать, стоит ли разрешать выступление Жозефины. В ее защиту высказался либеральный политик, аристократ граф Адальберт Штернберг, воззвавший к устоявшейся культуре немецкого натуризма. Он утверждал, что нападки на Жозефину являются богохульством, так как человеческое тело создано Господом. И хотя ей запретили выступать в театре «Ронахер», который изначально был забронирован для этого мероприятия, она переместилась в небольшой Театр Иоганна Штрауса и целый месяц собирала аншлаги.
Но на этом проблемы не закончились. В Праге, Будапеште и Загребе агитаторы из студенческой среды и протестующие католики вновь объединили силы – собирались у входа в театр и даже бросали бомбы с аммиаком, сканируя: «Проваливай обратно в Африку». В Мюнхене Жозефине вообще запретили появляться на публике; в Берлине Западный театр каждый вечер осаждали шайки сторонников нацистской партии и освистывали представления; в итоге Жозефина сократила шестимесячные гастроли до трех недель.
Даже за океаном, в Аргентине, куда она прибыла весной 1929 года, проблемы не прекратились. Церковь и аргентинский президент осуждали ее аморальность. Все это укрепило ее решимость распрощаться с прежним репертуаром, в котором она представала первобытной черной дикаркой. И хотя происходящее порой ее пугало, а иногда и злило, постепенно она стала понимать, что за нападками лично на нее стоит что-то большее. Путешествуя по Европе, она столкнулась с миром ненависти и зла, заставившим ее выйти из своего пузыря; к ней пришло туманное осознание, что борьба с этим злом – ее долг.
Жозефина ничего не знала о политике и была очень наивна в своем рвении, но горела идеями. Ее пыл подпитывал их общую с Ле Корбюзье мечту об утопической деревне и вдохновил ее написать роман о расовой несправедливости. Книга «В твоих венах течет моя кровь» была опубликована в 1931 году; Жозефина написала ее в сотрудничестве с гострайтером Феликсом де ла Камера, и процесс создания книги стал для нее истинным откровением, побудив прямо говорить и о несправедливостях ее детства, и о проявлениях расизма в современном мире. В книге рассказывалась история Ромео и Джульетты: чернокожей девушки Джоан и ее детской любви – богатого белого паренька по имени Фред. Они взрослеют, их пути расходятся, но потом Фред попадает в аварию, и Джоан самоотверженно предлагает свою кровь для переливания, чем спасает Фреду жизнь. Этим актом самопожертвования она также символически возвращает возлюбленного себе, так как в начале 1930-х годов считалось, что раса «переносится» с кровью. Этот поступок не только романтичен, он является своего рода актом мщения, ведь с «даром» Джоан Фред превращается в «белого негра». Теперь они принадлежат к одному племени.
Жозефина всеми силами старалась убежать от прошлого и забыть гетто Сент-Луиса, гастроли с негритянскими труппами и безымянный кордебалет, но теперь настало время, когда ей больше не хотелось игнорировать былое. Через несколько месяцев после возвращения в Париж она получила посылку от Дайер Джонс, трубачки из Сент-Луиса, с которой работала, когда ей было одиннадцать лет. В посылке был талисман – ржавый гвоздь с обернутым вокруг него локоном волос Дайер – и короткая записка: «Я тебя вспоминаю. Я рада твоему успеху». Еще год или два назад она бы выбросила гвоздь, посчитав его неприятным и лишним напоминанием о прошлой жизни. Но, как та же Нэнси и прочие представители ее поколения, она начинала смотреть на мир шире и видеть его сквозь политическую призму. В тот самый момент, когда публика перестала ассоциировать ее с цветом кожи и приняла как парижскую певицу, Жозефина вновь остро ощутила свою принадлежность к черной расе и поняла, что это не только часть ее идентичности, но и дело, за которое стоит бороться.