Нэнси написала проникновенные мемуары о Муре и книгу о своем старом друге Нормане Дугласе; эти два произведения стали одними из лучших в ее послевоенном литературном творчестве. Она по-прежнему много писала и до конца жизни не бросила сочинять стихи, хотя уже не надеялась заслужить признание критиков. Впрочем, одну книгу она так и не написала – ту, которую от нее больше всего ждали, свою автобиографию. Она не хотела пересказывать сплетни о Париже 1920-х годов и считала неэтичным рассказывать о своих близких друзьях, которые были по-прежнему живы. Думала, что так предаст их дружбу.
Но Нэнси все равно потеряла многих друзей, просто по другой причине. Айрис была права, заметив, что в 1950-е Нэнси жила «совсем плохо»: она недоедала, злоупотребляла алкоголем и была болезненно одержима царившей в мире политической несправедливостью. Посторонние люди поддавались ее обаянию, но старым друзьям стало сложно с ней общаться. А самые близкие все более неохотно приглашали ее гостить надолго, зная, что придется иметь дело с ее эмоциональными качелями, усугублявшимися пьянством и неизбежными утомительными допросами насчет их политической позиции по Испании.
Испания ее не отпускала, и она ездила туда при любой возможности. Ее завораживали испанцы, испанская природа и культура, но противостояние фашистской диктатуре стало для нее своего рода личным крестовым походом, и встревоженные друзья отмечали, что эта одержимость разрушительно действует на ее психику. С конца 1950-х ее поведение становилось все более агрессивным; она оскорбляла испанских полицейских, ввязывалась в ссоры из-за политики с посторонними людьми и, забыв об осторожности, во всеуслышание призывала к освобождению политзаключенных. В один из приездов в Испанию в 1960 году она вела себя настолько вызывающе, что ее арестовали и депортировали.
В старые добрые времена Нэнси пришла бы в восторг от подобного противостояния, но теперь оно лишь послужило катализатором разрушительных тенденций. На обратном пути в Лондон ее хрупкая психика дала сбой, и к моменту возвращения у нее начался эмоциональный срыв и сильная паранойя. Друзья, пытавшиеся привести ее в чувство, казались ей фашистскими шпионами; она не могла сидеть спокойно дома и бродила по улицам, оскорбляла полицейских, подходила к посторонним людям и предлагала им секс. Кончилось тем, что ее посадили в тюрьму; вызвали врача, и тот постановил, что она нуждается в срочном психиатрическом лечении.
На лето ее поместили в больницу Холлоуэя в нескольких милях от Лондона. Отдых, курс транквилизаторов и полноценное питание стабилизировали ее состояние, но она чувствовала себя потерянной. В июле она написала письмо Джанет Фланнер, в котором оплакивала свою неудавшуюся жизнь: она гордилась антологией «Негро», своей репортерской деятельностью в Испании, но ее поэтическая карьера не состоялась, и она так и не смогла найти любовь.
В сентябре ее выпустили из больницы, прописали антидепрессанты и настрого запретили алкоголь. Она снова стала прежней собой, сосредоточенной и внимательной, но теперь у нее начались проблемы с физическим здоровьем, и в 1963 году ей диагностировали эмфизему. Прежде организм никогда ее не подводил; она всегда могла рассчитывать на свое легкое, гибкое и свободное тело. Мишле верно заметил: она пыталась обогнать своих демонов, для этого ей нужна была легкость. Но теперь она задыхалась, у нее подгибались колени, и это казалось невыносимым; она пыталась притупить фрустрацию алкоголем и в итоге, что было вполне ожидаемо, в 1965 году поскользнулась, упала и сломала бедро. Врачи сказали, что ей три месяца придется пролежать неподвижно, и ей пришлось смириться, что все это время за ней будет ухаживать старый друг, французский художник Жан Герен.
Герену принадлежала прекрасная вилла на Ривьере, и он был заботливым хозяином, но Нэнси этого не замечала. Еще до перелома она беспокоилась о своей независимости: ее унаследованный капитал таял на глазах, а стоимость жизни росла. Она боялась, что после перелома бедра больше не сможет путешествовать и жить самостоятельно. Этот страх, а также безрассудное пьянство в сочетании с приемом прописанных препаратов подтолкнули ее к очередному приступу безумия.
Ухаживать за ней стало невыносимо: она не слушалась врачей, отказывалась от еды и ужасно грубо вела себя с окружающими. После одной особенно отвратительной сцены Герен предложил ей уехать, и Нэнси, видимо, подгоняемая злобой, каким-то чудом умудрилась встать и дойти до поезда вместе с вещами. В итоге она очутилась в пригороде Парижа на пороге у Солиты Солано, но к тому моменту была уже совершенно невменяемой и остро нуждалась в медицинской помощи. У Солиты не было места, чтобы поселить Нэнси у себя, и на следующий день она договорилась, что та переедет к Джанет Фланнер в квартиру в центре Парижа.