Ее внутренний дискомфорт усугублялся из-за накалявшейся в Европе политической обстановки. Поездки в Австрию и Берлин провоцировали флешбэки о временах большевистского террора, которые все еще были живы в ее памяти. У них с Раулем имелась частичка еврейской крови, и она понимала, что это может поставить их под удар. В 1938 году она уговорила его переехать в Америку, и когда в начале 1940 года они обосновались в Голливуде, оптимистично верила, что для нее может начаться новая жизнь. Концентрация богатства и успеха в Голливуде тех лет напоминала ей Париж 1920-х; Тамаре нравилось пестрое голливудское общество, в котором мешались «старые деньги» и новая американская аристократия – кинозвезды. Все ее силы, а также немало средств Рауля теперь уходили на организацию вечеринок в их арендованном особняке в Беверли-Хиллз.
Рисование она не забросила. В 1941 году влиятельный галерист Джулиан Леви предложил ей провести сольную выставку в Нью-Йорке; к Тамаре вернулась прежняя уверенность, и она целиком погрузилась в продвижение выставки. Но хотя ее попытки разрекламировать себя в голливудском обществе привлекли к ней пристальное внимание прессы, журналистов интересовало совсем не ее искусство. Им хотелось писать лишь о ее знаменитых друзьях из Беверли-Хиллз, ее нарядах и процедурах ухода за кожей. Ее окрестили «баронессой с кисточкой», а ее работы – «чистым Голливудом», и для ее художественной карьеры это обернулось катастрофой. В следующем году Пегги Гуггенхайм открыла новую галерею «Искусство этого века» и не взяла в экспозицию ни одной Тамариной картины.
Тамара просчиталась, но также пала жертвой меняющейся моды. В искусстве наметилось новое направление, возглавляемое Джексоном Поллоком; эти художники создавали экспрессивные полотна, смело и хаотично разбрызгивая и размазывая краску. В сравнении с ними прозрачные невидимые мазки Тамары выглядели старомодно и почти инертно. В 1942 году они с Раулем переехали на Манхэттен, и она была вынуждена признать, что ей уже не угнаться за новым искусством. Хотя она пыталась проводить еженедельные салоны в своей огромной квартире с новеньким ремонтом, между Верхним Ист-Сайдом 1940-х и Монпарнасом 1920-х существовала большая разница. Творческим центром Манхэттена считался район Гринвич-Виллидж; он оставался таким вплоть до 1950-х годов, эпохи битников и послевоенных экзистенциалистов.
Тамаре страшно не хватало общества интересных людей; она нуждалась в общении с молодежью, которая ее вдохновляла. Друзья замечали, как с возрастом в ней накапливалась фрустрация, энергия, не находившая выхода; хотя она продолжала работать, ей это будто бы не помогало. Тамару также преследовал страх смерти. Она потеряла двух самых близких людей: в 1945 году во Франции не стало Мальвины, а в 1951 году в Польше умер Тадеуш, болевший раком. В 1961 году от сердечного приступа неожиданно скончался Рауль.
Их многолетний брак был образцом цивилизованной договоренности. Оба заводили любовников, ужинали в разное время и даже жили в разных зданиях. Если Тамара рисовала по десять часов в день, Рауль, в отличие от Тадеуша, не жаловался, что она не обращает на него внимания. И все же они питали друг к другу глубокие чувства, и после смерти Рауля Тамара не только унаследовала огромное состояние, но и ощутила сильнейшее одиночество и уязвимость. К 1963 году она поняла, что больше не может жить одна, и переехала в Хьюстон поближе к Кизетте: та жила там с мужем Гарольдом Фоксхоллом, техасским геологом, и двумя дочерями – Викторией Энн (Тамара называла ее Путти) и Кристи (по прозвищу Чача).
Однако Кизетта была не рада этому переезду: их с Тамарой отношения оставались напряженными и конфликтными. Хотя во время войны, когда дочь оставалась в Париже, Тамара не находила себе места от тревоги и подключила все свои связи, чтобы безопасно переправить Кизетту в США, когда та все-таки приехала, она почти никак ей не помогала. Всецело поглощенная попытками молодиться среди своих новых знакомых из Беверли-Хиллз, Тамара редко вспоминала о существовании дочери. По правде говоря, она разочаровалась в Кизетте. Та закончила Оксфорд, была умной и хорошенькой, но Тамара считала, что дочь лишена каких-либо выдающихся талантов, а ее жизненный выбор – мещанское существование с Гарольдом – поставил дочь в ряд людей, которых Тамара всегда презирала.