В начале 1932 года боссы «Парамаунта» отправили Таллулу в Голливуд, надеясь перезапустить ее карьеру. Она охотно перевоплотилась в кинозвезду: накупила кучу новых вечерних платьев, арендовала особняк и стала приглашать в гости всех знаменитостей. Флиртовала и сыпала своими фирменными остротами, вела себя вызывающе и, как всегда, добивалась, чтобы сплетни о ней были намного пикантнее правды (в частности, поговаривали, что она крутила роман с самой Дитрих).
Но как бы она ни старалась себя разрекламировать, факт оставался фактом: она приехала в Голливуд в очень неподходящее время. В 1932 году в отрезвляющей атмосфере Великой депрессии в кинематографе наступила эра благочестия. Скабрезные истории о жизни знаменитостей, сексуальные сцены, не подвергавшиеся цензуре, – все, что когда-то способствовало стремительному росту кинематографической индустрии, теперь вдруг начали считать «неподобающим». Ввели новый кинематографический кодекс, следуя которому, киностудии «вычищали» свои фильмы.
Но Таллула не знала берегов. В конце лета она дала интервью журналу «Моушен Пикчер» о своей новой жизни в Голливуде и, как обычно, перевела разговор на тему любви и секса. «У меня никого не было уже полгода, – пожаловалась она. – Проблема в том, что мне нужен мужчина!» Даже в прожженном старом Голливуде женщинам не следовало так откровенно заявлять о своих потребностях. И хотя слова Таллулы растиражировали и журнал получил от того интервью большую прибыль, кинематографисты занервничали. Дуглас Фэрбенкс – младший вспоминал: «Мы немного испугались и немного насторожились. От нее можно было ждать чего угодно».
Не только поведение Таллулы не вписывалось в рамки нового Голливуда, но и навязанный ей имидж. Сексуальные скандалы были теперь не в чести, и женщины-вамп вроде Дитрих тоже теряли популярность. Киностудия «Парамаунт» уже подыскивала старлеток со свежими лицами более наивного вида, чтобы продать их публике. Через год стало ясно, что Таллуле лучше уехать, а когда на ее прощальную вечеринку не пришла даже вездесущая Эльза Максвелл, она поняла, что приняла правильное решение.
Она вернулась в Нью-Йорк и в театр, который считала своей стихией. Понимая, что десять лет отсутствия на Бродвее – слишком долгий для актера срок, она из своего кармана заплатила за постановку и маркетинг спектакля «Забыв про всех других», призванного вернуть ее на сцену. Это был классический для Таллулы сюжет: комедия о бойкой юной невесте, которую бросают у алтаря, после чего она пускается во все тяжкие, чтобы утешиться. Пьеса вернула в театры многих ее старых фанатов «с галерки» и получила хорошие отзывы, но продержалась в репертуаре всего три месяца и стоила Таллуле сорока тысяч долларов убытков. Театр переживал тяжелые времена, и, хотя она продолжила играть, лишь в 1939 году ей попалась пьеса, ставшая хитом и продержавшаяся в репертуаре много лет.
Годы шли, и Таллула понимала, что не молодеет. Она слишком зрело и искушенно выглядела и больше не могла играть хорошеньких инженю. В 1938 году ее прочили на роль Скарлетт О’Хары в «Унесенных ветром», но она проиграла никому не известной английской актрисе Вивьен Ли, которая была почти на двенадцать лет моложе. Таллула понимала, что в ее профессии царит культ юности, но осознание реальности не помогало справиться с ощущением, что почва уходит из-под ног.
Будь у нее тыл в виде семьи – а в своих фантазиях она всегда этого хотела, – она бы так сильно не переживала. Но в 1933 году ей вынужденно удалили матку – у нее была гонорея в запущенной стадии. Операция стала для нее настоящей трагедией. Ходили слухи, что она подхватила болезнь от «божественного» Гэри Купера, с которым, по ее словам, всегда мечтала переспать. Если так, то сексуальная победа лишила ее перспективы иметь прекрасных детишек, которых она себе навоображала. Несколько месяцев после операции она пребывала в депрессии и не могла даже работать.
В мае 1937 года, все еще находясь в уязвимом эмоциональном состоянии, она приехала в Лондон и встретила Нейпира Элингтона. Тот недавно овдовел. Сесил Битон видел их вместе на вечеринке и уловил ее отчаяние. «Она танцевала, будто билась в лихорадке; они с Нейпиром отплясывали безумный индейский танец. Когда он ушел, она разрыдалась и стала сокрушаться, что он так на ней и не женился. Потом разделась и исполнила, по ее словам, китайский классический танец. Дальше происходило столько всего интересного, что гостям совсем не хотелось расходиться».