И, естественно, Флетч размышлял об их жизни, шагая через их мир. Жить без всего того, к чему он привык, без денег, возможности уединиться, без машин, в большинстве случаев без работы. Обходиться без всего, кроме друг друга. Смог бы он приспособиться к такой жизни, спрашивал он себя? И пришел к выводу, что с тем же успехом мог спросить, а сможет ли он приспособиться к жизни на Юпитере или Сатурне?
Когда они проходили мимо маленького дома, беззубая лысая старуха, сидевшая в кресле-качалке, уставилась на Флетча и выкрикнула: «Жаниу! Жаниу Баррету!»
Она попыталась выбраться из кресла, но упала назад.
Флетч не сбавил шага.
Они повернули за угол довольно-таки большого розового здания и метрах в тридцати от себя Флетч увидел юного Жаниу Баррету. Тот повернулся и заспешил на деревянной ноге, несомненно, чтобы сообщить родным о визите Флетча.
Дом семьи Баррету находился невысоко по склону.
Идалина Баррету ждала его в дверях, уперев руки в бедра. Жаниу и другие маленькие дети высыпали на улицу. Ее глаза сузились, когда она заметила Марилию.
— Добрый день, — поздоровалась Марилия. Представилась. Объяснила, что они пришли для того, чтобы услышать историю Жаниу Баррету и узнать, что же произошло сорок семь лет назад.
Старуха ткнула пальцем во Флетча и что-то спросила.
— Она хочет знать, — перевела Марилия, — скажете ли вы ей, почему вас убили и кто это сделал.
В голосе Марилии не слышалось ни юмора, ни иронии.
Одуревший от недосыпа, с кружащейся от яркого солнца головой, окруженный толпой что-то шепчущих оборванцев, Флетч покачал головой.
— Я ничего не знаю.
Идалина Баррету пригласила Флетча и Марилию в дом, а малышню отправила за родственниками.
Внутреннее пространство дома составляла одна комната, защищенная от непогоды стенами из досок разнообразных размеров и формы, прикрытых жестяной крышей.
Сухой, недавно подметенный земляной пол. Сверкающие чистотой тарелки, чашки, стаканы, кастрюли рядом с раковиной. Круглый полированный стол в центре комнаты. Вышитая салфетка, на ней — вазочка с цветами. Рядом колдовская кукла, калунга. Вдоль стен — стулья, стулья, стулья. На одной стене, по обе стороны полочки с транзисторным радиоприемником, вырезанные из журналов изображения Иисуса и Папы.
У дома густела толпа.
— Идалина хочет знать, будете ли вы пить кофе? — спросила Марилия.
— Да. Поблагодарите ее.
Идалина махнула рукой и стайка детей выбежала на улицу.
Потом она села в кресло с высокой спинкой и широкими подлокотниками. Поправила подол длинного белого платья.
Взмахом руки показала, что Марилия и Флетч могут сесть, где им больше нравится.
Флетч выбрал себе табуретку.
Пока они ждали, дети принесли им по чашке крепкого, очень сладкого кофе.
В комнату потянулись взрослые, четыре женщины, двое мужчин. Их представляли Флетчу, как детей и внуков Идалины. Флетч вставал, чтобы поздороваться с каждым, но имен не запоминал.
Они смотрели на него круглыми глазами, затаив дыхание. А потом рассаживались вдоль стен.
Наконец, появился тот, кого, похоже, все ждали: мужчина лет пятидесяти пяти, без рубашки, в черных шортах и сандалиях. Аккуратно подстриженный.
— Я говорю по-английски, — он пожал руку Флетчу. — Я — Жаниу Баррету Филью. Я много лет проработал официантом, на Копакабана, — он всмотрелся в глаза Флетча. Затем добавил. — Я — твой сын, — он притянул Флетча к себе, крепко обнял. — Мы так рады, что ты вернулся.
— Насколько смогу, я буду говорить по-английски, — Жаниу Баррету Филью улыбнулся. — По словам мамы, ты хочешь, чтобы я рассказал о том, что произошло.
— Да, пожалуйста, — кивнул Флетч.
— Если это поможет тебе назвать нам имя убийцы…
Баррету Филью сидел в кресле у задней стены. Идалина, как герцогиня, у боковой. Флетч и Марилия — напротив хозяйки дома.
Взрослые заняли остальные стулья. Четверо стояли у двери. Дети устроились на полу. В окна заглядывали лица слушателей. Улицу перед домом запрудила толпа.
Замолкли все радиоприемники и телевизоры. Лишь барабаны по-прежнему выбивали самбу. Репетиции не прекращались ни на миг.
Жаниу Баррету Филью начал рассказ. Поминутно Идалина и другие взрослые, как сидевшие на стульях, так и стоящие у окон, перебивали его, поправляли, напоминали о каких-то нюансах. Марилия помогала переводить там, где Баррету Филью не мог подобрать нужных слов.
В комнате становилось все жарче, воздух тяжелел, а Флетч жадно вслушивался в каждое слово, чтобы ничего не упустить при последующем анализе.
— История моего отца не имеет завершения, — начал Жаниу Баррету Филью. — И даже после стольких лет моя мать хочет знать, что же произошло.
Мой отец, Жаниу Баррету, был красивый мужчина, светловолосый, светлокожий, хорошо сложенный. Утверждают, что он был лучшим танцором фавелы, а может, и всего Рио-де-Жанейро. По крайней мере, люди до сих пор помнят его мастерство. Иногда, обслуживая молодых мужчин из Северной Америки, а раз или два из Чили или Аргентины, в отелях Копакабана, я думал о нем, таком, как мне его описывали, светлокожем блондине, беспечно, словно богач, взирающем на тяготы жизни.
