Она и в этом оказалась права. Все получилось у них сразу, у них ведь и в прошлый раз все получилось сразу – их тела совпали, как половинки разбитой чашки.
Но как же теперь это было… не так, до чего же не так! Он даже знал, что именно не так, голова его была холодна, и холодной силой своего ума он понимал все происходящее так же отчетливо, как видел взглядом.
Они касались друг друга телами, соединялись телами, их телам было хорошо, сначала нарастающе хорошо, а потом и ослепительно, пронзительно хорошо. Но того другого, чему он не знал и не искал названия, что мгновенно возникло между ними в прошлый раз, проскочило бестелесно, как невидимый, но главный разряд, – этого не было и помину. Игорь знал, что такой разряд не может возникнуть из пустоты его тела.
Он вздрогнул в последний раз, замер. Золотые пряди были прямо у него перед глазами – разметались по диванной подушке. Он наконец заметил, что прижимает одну прядь локтем и из-за этого Галинка не может повернуть голову. Он сдвинул локоть в сторону, и она сразу отвернулась, отвела взгляд от его взгляда. А зачем ей его взгляд? Все и так понятно.
– Не надо было, – сказал Игорь.
Он хотел сказать: «Не надо было, Галинка», – но не смог произнести ее звенящее имя.
Она промолчала. Он приподнялся на локтях, перевернулся, лег с краю. Потом спустил ноги с дивана и сел. Наверное, она хочет одеться. Не надо смотреть, как она одевается, чтобы уйти; от этого пустота в груди только увеличится. Или пустота не может увеличиваться?
Галинка взяла со спинки дивана свои вещи и ушла одеваться в прихожую. Пока ее не было, Игорь оделся тоже. Надо было ее проводить, не голому же это делать.
Она снова появилась в дверях комнаты ровно через минуту. Глаза ее были темны, как провалы, блеск исчез из них совсем, вылился, выстыл.
– Не провожай, – сказала она.
Она сказала это не резко, а вполне спокойно. Но слова эти прозвучали так, как будто дверь его дома уже захлопнулась за нею. Игорь молча кивнул.
Дверь за ней закрылась через мгновение. Тихо закрылась, нисколько не хлопнула.
К вечеру началась метель. Она сопровождала Кольку всю дорогу от Ростова до Москвы – разворачивала на шоссе снежные свитки, то ли преграждая ими путь, то ли, наоборот, указывая.
Вглядываясь в эти загадочные знаки, Колька чувствовал у себя внутри непрекращающееся, словно от холода, биенье. Это было странно, потому что в машине было тепло, но он не удивлялся. То, что происходило с ним в последние трое суток, было так неожиданно, так странно и вместе с тем так правильно, что все остальное странным ему уже не казалось.
– А по дороге будет деревня Первый Воин, – сказала Катя. – Вы увидите. Я ее почему-то все время в Москве вспоминала, хотя никогда в ней даже не была. Такое у нее название, что как-то легче жить.
– Сиденье откинь, – улыбнулся Колька. – Там справа рычажок есть. Или, хочешь, назад перейди. Может, прилечь получится.
Ему совсем не хотелось, чтобы Катя пересела на заднее сиденье. Пока она сидела впереди, он то и дело вглядывался в ее лицо – искоса, коротко, чтобы ее не смущать. Но, может, ей удобнее будет сзади?
– Спасибо, – смутилась она. – Но вряд ли мне там места прилечь хватит. Я же толстая теперь, как колода.
Видно было, что ей неловко за свою бесформенность, которой Колька, правду сказать, вообще не замечал. Он видел только ее лицо – как будто хрусталь вкраплен в гору, и сквозь него идет из глубины этой горы чистый неяркий свет, и особенно чист и ясен он в глазах.
– Ничего, родишь, будешь опять тоненькая, – сказал он. Он был уверен, что раньше она была именно тоненькая, вся такая же ясная, каким и теперь оставалось лицо. – У тебя здоровье как, в порядке?
– Да, – кивнула она. – Врачи говорят, все в порядке, только ребеночек большой. Но это же не болезнь. Наоборот, богатырь будет, говорят.
– Он мальчик у тебя?
– Ну да.
– Мужчины обычно мальчика хотят.
Колька не помнил, кого он хотел, когда жена ходила беременная. Хотя вообще-то нет, помнил: ему тогда было все равно. Он готовился к очередным соревнованиям, и ему казалось, что ничего важнее на свете быть не может. А когда родилась Надя, он как раз был на этих самых соревнованиях и даже не смог приехать, чтобы забрать жену с ребенком из роддома, но совсем по этому поводу не расстроился, и Галинка, кажется, не расстроилась тоже.
Катя промолчала. Искоса взглянув на нее, Колька заметил, что ее лица словно коснулось какое-то быстрое печальное крыло. На ее лице все в самом деле читалось мгновенно, и он мгновенно же понял, в чем была Катина печаль. Конечно, она подумала о своем Северском и о том, что ему, наверное, безразлично, кто у нее родится. То, что Северскому это безразлично, Кольку совсем не печалило, а, наоборот, радовало.
– Нет, Первый Воин, наверно, только из поезда видно, – сказала Катя. – А на машине через эту деревню не проезжаешь. Она от Ростова довольно далеко, а вот уже и пригороды наши пошли. Правда, красивые?
Колька не видел в ростовских пригородах, тем более ночью, ничего особенного. Приземистые домики, разномастные заборы, тусклые фонари – захолустье, в общем.
