Во Флоренции Габор пользовался гостеприимством дома Медичи. И неудивительно: предназначенное для закупок золото венгерского короля задолго до приезда Габора влилось в их банкирский дом.
Габор навестил Леонардо в мастерской мессера Андреа. Сдружившись, они много гуляли вдвоем по улицам Флоренции. Никто не смог бы лучше белокурого великана раскрыть перед венгерским юношей достопримечательности и все великолепие этого чудесного, богатого города.
Бывало даже, что друзья и вечера проводили вместе. Леонардо вслушивался в проникновенные, то грустные, то веселые песни Габора, которому подтягивал хриплым от избытка чувств голосом монах Матэ. Потом Леонардо брался за лютню, чаруя гостей мелодиями, послушно льющимися из-под длинных белых пальцев.
Однажды во время прогулки по Соборной площади они разглядывали скульптурные украшения. Габор – разумеется, при посредстве монаха Матэ, а еще больше с помощью собственных рук, губ, глаз и всех мышц лица – объяснил Леонардо, что рисунок – вещь непрочная. Бумага порвется, и рисунок пропадет. Серебристые следы карандаша со временем тоже сотрутся. Не согласится ли Леонардо отлить из металла лошадку ему на память? Точь-в-точь такую, какой была гнедая? Но только не измученную, со страдальческими глазами, а полную силы, на скаку.
Леонардо кивнул. Он подвел своего венгерского приятеля к колокольне. Они подошли с той стороны, где она была украшена любимым, самым любимым рельефом Леонардо, изображавшим крылатого человека. Слева был рельеф всадника.
– В таком духе? – спросил Леонардо.
Габор долго разглядывал лепное украшение, затем пояснил:
– Но чтобы без седока. Одну только лошадь.
И вот Леонардо приступил к выполнению заказа Габора, к рельефу, увековечивающему венгерскую лошадку.
Когда он через неделю, пригласив заказчика к себе в мастерскую, показал ему модель из глины, молодой венгр сделался красным и злым, как перец:
– Нет! Не то! Это должно быть отлито в металл. Ведь я так и заказывал!
Когда Леонардо понял, в чем дело, он, рассмеявшись, обратился к монаху:
– Скажи ему, фра Матэ, что я не забыл, из какого материала должен выполнить заказ… Но необходимо сначала вылепить его из глины, потом отлить в гипсе и только тогда обращаться к бронзе.
Монаху не очень-то удавалось пересказывать на венгерский язык то, что он сам едва разбирал по-латыни. Зато Габор во время своих прогулок с Леонардо по Флоренции усвоил немало итальянских слов.
– Ты говори только проще, на разговорном языке, а не по-латыни, – попросил он Леонардо.
Пока Леонардо возился с отливкой, Габору Мадяру пришлось продолжить свой путь в Неаполь. Здесь, в королевском дворце, уже готовились к помолвке Матяша и Беатриче. На помолвке было достаточно присутствия лишь представителей жениха. Бракосочетание должно было произойти позднее, на берегу Дуная.
По окончании церемонии Габор поспешил во Флоренцию, чтобы погрузить там закупленные дорогие товары, а главное взять у Леонардо законченный бронзовый рельеф, который сохранил бы память о венгерской лошадке.
Больше года прошло уже с тех пор, как Габор Мадяр увез в свое далекое отечество рельеф, увековечивший память о его лошадке, как повозки с тканями и чеканками для дворца короля Матяша покинули Флоренцию, а прекрасная Беатриче – неаполитанское королевство. За это время мессер Андреа после принесшей ему славу статуи Давида создал прекрасный мраморный рельеф по случаю смерти одной из женщин семьи Питти, за что Джулиано Медичи, сбросив личину христианского благообразия, крепким словцом выбранил художника: да как это он осмелился такое великолепие создать для недостойного семейства заговорщиков?!
К счастью, Лоренцо, брат вспыльчивого Джулиано, оказался куда великодушнее. Гуляя как-то по саду, он обратился к своему приближенному, поэту Полициано:
– Я видел новый рельеф Верроккио. Не только за душу берет, но это поистине совершенство! Группа скомпонована так, словно она рождена фантазией великих греков. Ну скажи, могу ли я после этого сердиться на проказника Верроккио? Могу ли считать за оскорбление то, что создано, в конце-то концов, при моем же покровительстве? И может ли произведение искусства запятнать память о моем отце? Тем более, – Лоренцо повысил голос и указал на бегущего навстречу Сандро Ботттичелли, – тем более, что ученик того же Верроккио своей неповторимой кистью воспевает нашу славу – славу рода Медичи.
Раскрытый десять лет назад заговор и потерпевшее крах покушение уже стало забываться, но приближенные Медичи по-прежнему поддерживали и раздували гнев слабохарактерного Джулиано, несмотря на то, что Синьория давно объявила о помиловании замешанных в заговоре семейств. Лишь имена Луки Питти и казненных Альберто Фронзо и Джентиле были преданы анафеме. Изгнанникам разрешалось вернуться.
