Впервые под одной обложкой — истории с привычными чудесами и с чудесами из ряда вон, истории страшные и мрачные и — светлые, покойные. Главы из новых книг Марии Семёновой и знаменитого тибетского отшельника Хольма ван Зайчика и специально написанные в сборник новеллы известных писателей. Новые рассказы и рассказы знаменитые. Объединяет их мастерство рассказчиков и предельное их любопытство к таинственному, небывалому, необъяснимому. Это книга мистических рассказов, и это мистическая книга, что поймет каждый, кто дочитает ее до конца.Не только вы читаете книгу, книга тоже читает вас…Совсем худо приходится героям Евгения Прошкина и Павла Молитвина, потому что им открывается то, чего другие не видят. Привычная реальность меняет очертания, и почти невозможно разобраться, что это: грезы наяву или картинки иномирья? И кто их показывает: крутит ли ленту очередной мелкий бес или галактический пришлец?
«Фобия — навязчивое состояние в виде непреодолимой боязни некоторых предметов, движений, поступков, ситуаций. Фобией может быть любое явление обыденной жизни».
Евгений Афанасьевич Поликарпов навалился на отбойный молоток, и стены подвала затряслись от грохота. Усиленный похмельным состоянием Евгения Афанасьевича, грохот этот громом отозвался в его мозгу, разом раздавив все мысли, которые, подобно червям в гнилом мясе, копошились в глубине его черепа. Поликарпов блаженно оскалился, глядя, как бетонные крошки разлетаются из-под жала отбойника.
Очнулся Евгений Афанасьевич оттого, что Савельев положил ему руку на плечо:
— Афанасьич! Слышь, Афанасьич! Шабашим, обед!
Поликарпов с сожалением отложил отбойник, посмотрел на проделанную в бетонном полу канаву, обнажившую верхнюю часть старинного фундамента, и повернулся к приятелю:
— Звали, что ль, уже?
— Звали. Ты бы хоть перекуры устраивал, пашешь, как зверь, — смотреть страшно.
— Страшно, так не смотри, — буркнул Евгений Афанасьевич. Негнущимися пальцами вытянул из пачки папиросу и, продув и смяв патрон, сунул в угол рта. Прикурил и двинулся за Савельевым на второй этаж ремонтируемого дома, где временно находилась подсобка их бригады.
В голове все еще грохотало, но мысли-подлянки уже начали оживать, зашевелились, оправившись от шока. Мысли о том, что дальше так жить нельзя, надо как-то спасаться, что-то предпринимать. То ли в отпуск проситься, то ли ко врачу идти. Но в отпуск его сейчас никто не пустит, и так в бригаде семь человек осталось, а врач… Осмотрит его врач, выслушает да и отправит куда Макар телят не гонял… Перед глазами Евгения Афанасьевича встало серьезное серое здание с решетками на окнах: длинные полутемные коридоры, хлопающие за спиной двери, лязгающие замки… Евгений Афанасьевич вытер со лба капли холодного пота.
— А, дети подземелья! — приветствовал их Санька — самый младший член бригады — и указал на старинный круглый стол, оставленный здесь прежними хозяевами из-за непомерных размеров. На столе были постелены газеты, на них стояли бутылки с молоком, лежали свежие румяные халы.
— Молодец, кормилец, расстарался! — похвалил Саньку Савельев и, опустившись на ящик, потянулся к булкам. — Иван, что там с нарядами слышно?
— С перевыполнением закроем… — начал бригадир, и тут Евгений Афанасьевич увидел синюю бабочку. Она сидела на крышке молочной бутылки, поводя усиками из стороны в сторону, словно прислушивалась к разговору сидящих вокруг стола мужчин. Поликарпов вздрогнул от страха и отвращения, сжал челюсти и на мгновение прикрыл глаза.
— Ты чего, Афанасьич, нездоровится?
— Здоровится, здоровится, — пересиливая себя, пробормотал Поликарпов, опускаясь на свободный ящик.
Бабочка перепорхнула и села на лежащий около бригадира спичечный коробок.
— Всем бы так нездоровилось. — Савельев разломал халу, сделал большой глоток из молочной бутылки. — Такой семейный окоп пробуравил — закачаешься!
Не спуская глаз с бабочки, Евгений Афанасьевич принял из Санькиных рук бутылку. Откусил халу и начал старательно жевать, не чувствуя вкуса ароматного белого хлеба.
— Кто в полуфинал-то вышел?..
— А я вот давеча по «Вестям» слышал…
Вторая бабочка опустилась Саньке на голову, а третья устроилась около маленькой лужицы молока, опустив в нее хоботок…
К врачу Поликарпов идти не хотел. Знал, чем все это кончится, несколько лет уже навещал брата в хмуром здании, стоящем на берегу печально известной реки Пряжки. Насмотрелся там. Да и книг успел медицинских подчитать. Грамотный стал, усвоил, что агорафобия — боязнь открытых пространств, педиофобия — боязнь кукол, нозофобия, зоофобия, андрофобия — навязчивые страхи перед болезнями, животными и половым актом. Последняя фобия бывает, правда, только у лучшей части человечества. Просветился он и по поводу реактивного психоза, вялотекущей шизофрении и психических расстройств при эндокринных заболеваниях. Вот только про синих бабочек, преследующих его денно и нощно, в умных медицинских книгах ничего не было сказано, и, следовательно, дела Евгения Афанасьевича были совсем плохи.
Преодолевая отвращение, Поликарпов смахнул мерзкую тварь с халы — совсем обнаглели — и, допив молоко, вытащил пачку «беломора». Прочитал надпись на верхней грани:
«Минздрав СССР предупреждает: бабочки опасны для вашего здоровья».
Правильно предупреждает: бабочки — это гадость, особенно синие.
— Угости, Афанасьич, папироской.
Поликарпов протянул бригадиру пачку, и бабочка на руке Ивана шевельнула крыльями.
— Странная у тебя татуировка.
— Первый раз увидел, что ли? Ничего странного, у нас на флоте все якоря накалывали — морская романтика, и к тому же символ надежды.
