До фильтра оставалось еще два сантиметра, когда я услышал, как открылась дверь. Десять минут никак не прошло. От силы – три с половиной.
– Иди сюда, – прошептал кто-то. – Здесь никого нет.
У входа послышалась какая-то возня, и через секунду они забрались на маты.
– Здесь кто-то курил, – прошептал другой голос. Женский.
– Мы всегда курим здесь.
Я бесшумно сплюнул на пол и затушил сигарету. Окурок зашипел, но они не услышали.
– Все мальчишки курят?
– Не все, но почти все.
– Вам еще рано.
– Перестань, – он тихо засмеялся. – Директрисе скажешь про нас?
– А у тебя сигареты есть?
– Не с собой. Оставил в пальто. А чего мы шепчемся? Там в зале такой рев.
В этот момент я узнал его голос. Это был Антон. Я вообще легко узнаю голоса. Даже по телефону или по радио. Если они не шепчут, конечно, а говорят. Это был точно Антон. Никаких сомнений.
– Ты уверен, что сюда никто не войдет?
Этот голос тоже показался знакомым.
– Сюда ходят во время занятий. Когда из класса выгоняют или на урок опоздал.
– Ты часто здесь сидишь?
Несомненно, знакомый голос. Такое чувство, как будто слышал его только что. Буквально минуту назад.
– Бывает, что часто. Зависит от учителей.
– Горбунов, значит, позавчера тоже сюда пошел?
Я изо всех сил вслушивался в ее голос и все никак не мог вспомнить, кому он принадлежит.
– Наверное. Я же говорю, мы все сюда ходим.
– А девочки?
– Какие девочки?
– Девочки из вашего класса?
В этот момент мне показалось, что я узнал ее голос. Но такого просто не могло быть. Не должно было быть, это уж точно.
– Девочки тоже иногда приходят.
– И что они делают?
Это был ее голос. Голос Лидии Тимофеевны. Учительницы истории из параллельного класса. Я даже перестал дышать от удивления.
– Разные вещи. Курят иногда вместе с нами.
– А еще что?
Он на секунду замолчал.
– По-разному бывает.
Голос у него изменился.
– А вот так они умеют?
Целую минуту надо мной стояла полная тишина. Как будто они исчезли. Испарились. Растаяли в воздухе.
– Умеют? – наконец сказала она.
Голос дрожит, как будто задыхается.
– Нет, так не умеют.
– А вот так?
Я жду еще несколько секунд, и вдруг с диким грохотом открывается дверь.
– Кто здесь опять курит?
Это была Екатерина Михайловна. Голос ее оборвался, и тут же в кладовке загорелся свет.
Минуту они молчали, как на похоронах.
Екатерина заговорила первая:
– Выйди вон.
Я услышал, как надо мной зашевелились, но потом все стихло.
– Выйди вон!
Теперь она заорала как бешеная:
– Пошел вон, я сказала!
Антон спрыгнул с матов, и дверь за ним закрылась.
Они молчали еще, может быть, минут пять. На этот раз первой отважилась заговорить Лидия:
– Екатерина Михайловна…
– Я тебе не позволю устроить в школе публичный дом!
– Екатерина Михайловна…
– Я тебе не позволю!
– Я вам все объясню…
– У себя в институте можешь заниматься проституцией!
– Екатерина Михайловна…
– Шлюха!
Я услышал, как Лидия спустилась на пол, и тут же раздался резкий звук пощечины.
Как будто убили комара. Только гораздо звонче. Очень большого комара.
– Пошла вон отсюда!
Дверь за Лидией закрылась, и мы с Екатериной остались в кладовке одни. Она возле шкафа, а я – под матами. У меня влажный окурок в руке.
– Шлюха, – повторила она, но уже намного спокойнее. – Настоящая шлюха.
Через мгновение свет погас, и я услышал, как Екатерина хлопнула дверью.
Надо было скорей выбираться из моей норы. Марина могла войти в любую минуту.
Я осторожно высунул голову из-под матов, чтобы убедиться, что в кладовке действительно пусто. Помимо дыма от моей сигареты в воздухе отчетливо слышался запах духов.
Я на цыпочках приблизился к двери и тихонько потянул за ручку. Дверь не поддалась. Я дернул сильнее – все равно бесполезно. Я потряс ее изо всех сил и в отчаянии опустился на пол. Екатерина закрыла дверь на ключ. Старая идиотка.
Окурок высох минут через двадцать. Пришлось засунуть его в нагрудный карман. Иначе вообще не дождался бы никогда.
Советские сигареты постоянно приходилось сушить либо на батарее, либо в кармане рубахи. Тогда они начинали шуршать при раскатывании между пальцами, и «бревна» можно было выуживать с меньшим трудом. Без этой предварительной процедуры сигареты в руках мялись, как пластилин, и время от времени гасли, с какой бы силой ты их ни раскуривал.
«Давай, давай, – смеялись пацаны в мужском туалете. – Губы толстые, сейчас раскуришь».
Когда огонь доходил до «бревна», оно выворачивалось наружу и торчало под самым немыслимым углом, потрескивая и воняя, пока наконец не сгорало или пока ты не выбрасывал полупогасшую сигарету.
Самым забойным брендом была «Ява». За ней все гонялись и хвастались, что смогли достать блок или два. Сигареты вообще покупались всегда блоком. Иначе в следующий раз ты мог их просто-напросто не найти. Мне лично «Ява» нравилась за то, что она была короче и толще других. Это внушало доверие.
