Мы в стране эльфов избегаем слова «закон», но его чрезвычайно любят в стране ученых. Занятную догадку о звуках забытых языков они называют законом Гримма[279]. Но закон Гримма куда менее разумен, чем сказки Гримма. Сказки, по крайней мере, вправду сказки, но закон – не закон. Закон предполагает, что мы знаем суть и причины общей тенденции, а не только заметили ее результаты. Если есть закон, что карманникам место в тюрьме, то он предполагает некую духовную связь между идеей воровства и идеей тюрьмы. И мы знаем эту связь. Мы можем объяснить, почему мы лишаем свободы человека, который ею злоупотребляет. Но мы не знаем, почему яйцо превратилось в цыпленка, как не знаем, почему медведь превратился в чудесного принца.
Как
Мы рискуем столкнуться с чудом, как с отравленным кексом или губительной кометой. Мы не учитываем чудо не потому, что оно исключено, но потому, что оно – исключение. Все термины научных книг – «закон», «тенденция», «необходимость», «порядок» – неразумны, ведь они предполагают внутреннюю связь, которая нам неведома. В описании природы меня удовлетворяют только термины сказки: «волшебство», «приворот», «чары». Они выражают произвольность явления и его тайну. Дерево дает плод, ибо оно – волшебное. Река бежит с гор – она заколдована. Солнце светит – заколдовано и оно.
Это не фантастика и не мистика. Позже мы поговорим о мистике, но язык волшебных сказок разумен и агностичен. Только им я могу выразить ясное и четкое ощущение, что одна вещь совершенно отлична от другой и нет логической связи между «летать» и «класть яйца». Человек, говорящий о законе, которого он в глаза не видел, – вот мистик. Обычный ученый, строго говоря, раб эмоций. Он раб их в том существенном смысле, что его увлекают и подавляют совпадения. Он так часто видел, как птицы летают и кладут яйца, что чувствует некую тонкую туманную связь между этими идеями – а ее нет. Отвергнутый воздыхатель объединяет луну и погибшую любовь, а материалист – луну и прилив. В обоих случаях связь только в том, что их часто видели вместе.
Сентиментальный человек проливает слезы, вдохнув аромат яблоневых почек, потому что в силу смутных ассоциаций этот запах напомнил ему детство. Ученый материалист (хотя он скрывает свои слезы) тоже сентиментален, ибо его смутные ассоциации связывают яблоневый цвет с яблоками. Но строгий логик из страны эльфов не видит резона, почему бы на яблоне не вырасти тюльпанам, – так бывает в его стране.
Это простейшее чудо – не фантазия из волшебных сказок, напротив, сами сказки рождаются из него. Все мы любим сказки о любви, потому что от рождения слышим ее зов; точно так же все мы любим удивительные сказки, потому что они затрагивают древний инстинкт – потребность изумляться. Именно поэтому в самом раннем детстве мы не нуждались в волшебных сказках, достаточно было обыденных историй. Сама жизнь очень интересна. Ребенок семи лет затаив дыхание внимает повести о том, как Томми открыл дверь и увидел дракона. А трехлетний с восторгом узнает, что Томми просто открыл дверь. Мальчишки любят романтические сказки, а малыши – реалистические: для них реальность достаточно романтична. Я думаю, только младенец может слушать современный реалистический роман и не соскучиться. Это убеждает нас в том, что детские сказки просто-напросто отвечают врожденному чувству интереса и изумления.
Сказки о золотых яблоках рассказывают, чтобы напомнить ту минуту, когда мы узнали, что они – зеленые. В сказках реки текут вином, чтобы на мгновение напомнить нам, что они текут водой. Я говорил, что это вполне разумно и даже агностично. Здесь я полностью на стороне высокого агностицизма – лучшее имя ему Неведение.
