Короче говоря, чудачества удивляют только обычных людей, но не чудаков. Вот почему у обычных людей так много приключений, в то время как чудаки все время жалуются на скуку. Вот почему все новые романы так быстро умирают, а старые сказки живут вечно. В старой сказке герой – нормальный мальчик, поразительны его приключения: они поражают его, потому что он нормален. В современном психологическом романе центр сместился: герой ненормален. Поэтому ужаснейшие события не могут произвести на него должного впечатления, и книга скучна. Можно сочинить историю о человеке среди драконов, но не о драконе среди драконов. Волшебная сказка говорит нам, что будет делать нормальный человек в сумасшедшем мире. Современный реалистический роман повествует о сумасшедшем в скучном мире.
Так начнем с сумасшедшего дома, отправимся из этой странной и мрачной гостиницы в наше интеллектуальное путешествие. Если мы рассматриваем философию здравого смысла, прежде всего надо избавиться от одной распространенной ошибки: многие полагают, что воображение, особенно мистическое, опасно для душевного равновесия. Часто говорят, что поэты психически неуравновешенны. Лавровый венок чем-то напоминает дурацкий колпак. Факты и история решительно опровергают это мнение. Большинство поэтов были не только нормальными, но и чрезвычайно деловыми людьми, и, если молодой Шекспир вправду стерег лошадей, значит, именно ему их доверяли. Воображение не порождает безумия – его порождает рационалистический ум. Поэты не сходят с ума, с ума сходят шахматисты; математики и кассиры бывают безумны, творческие люди – очень редко. Как станет ясно из дальнейшего, я вовсе не нападаю на логику – я только говорю, что опасность таится в ней, а не в воображении. Художественное отцовство так же здраво, как физическое. Более того, стоит отметить, что обычно поэты сходят с ума тогда, когда их разум ослаблен рационализмом. По[244], например, свихнулся, но не от избытка вдохновения, а потому, что он был чрезвычайно рационалистичен. Даже шахматы слишком поэтичны для него, он не любил их за то, что они полны королей и ладей, как поэма. Он явно предпочитал черные диски шашек, потому что они похожи на черные точки диаграммы. Вот, возможно, самый сильный пример: Коупер[245] – единственный великий английский поэт, сошедший с ума, и его, несомненно, свела с ума логика, уродливая и чуждая ему логика Предопределения. Поэзия была не болезнью, а лекарством, поэзия отчасти сохраняла ему здоровье. Он иногда забывал иссушенный багровый ад, куда его загонял ужасный детерминизм, среди широких вод и белых лилий Узы. Он был проклят Жаном Кальвином и почти спасен Джоном Джилпином[246].
Мы то и дело убеждаемся, что люди сходят с ума не от грез. Критики куда более безумны, чем поэты. Гомер целостен и достаточно спокоен, а комментаторы раздирают его на нелепые лоскутья. Шекспир остается самим собой, пусть некоторые ученые и открыли, что он – кто-то другой. И хотя Иоанн Богослов узрел много странных чудищ в своем видении, он не видал создания столь дикого, как иные из его комментаторов. Все очень просто: поэзия – в здравом уме, потому что она с легкостью плавает по безграничному океану; рационализм пытается пересечь океан, а значит, ограничить его. В результате – истощение ума, сродни физическому истощению. Принять все – разумное упражение, понять все – чрезмерное усилие. Поэту нужны только восторг и простор, чтобы ничто его не стесняло. Он хочет заглянуть в небеса. Логик стремится засунуть небеса в свою голову – и голова его лопается.
Не очень важно, но небезразлично, что эту ошибку обычно подкрепляют поразительно неверной цитатой. Мы все слышали, как люди, ссылаясь на Драйдена, говорят, что великий гений близок к безумию[247]. Драйден сам был гений и лучше разбирался в этом. Трудно найти человека более романтичного, чем он, и более разумного. Драйден сказал, что великий ум близок к безумию, и это правда. Проворной сообразительности грозит гибель. Надо также помнить, о ком говорил Драйден. Он говорил не о мечтателе, человеке не от мира сего, как Воэн или Джордж Герберт[248]. Он говорил о циничном мирском человеке, скептике, дипломате, политике. Такие люди действительно близки к безумию: непрестанно копаться в своих и чужих помыслах – опасное дело. Разуму гибельно препарировать разум. Один легкомысленный человек как-то спросил, почему мы говорим «безумен, как шляпник»[249]. Более легкомысленный человек мог бы ответить: «Шляпник безумен, потому что ему приходится измерять головы».
