— Конечно, — ответил я, — особенно, если сам позаботишься написать директору банка: милостивый государь, чрезвычайно буду вам благодарен, если вы изволите сообщить, мне…
Я говорил напыщенным тоном, чтобы ее позабавить и развеселить, но она осталась серьезной.
— А если имеешь в банке пятьдесят тысяч пиастров, Никола, разве… разве можно испытывать денежные затруднения?
Я засмеялся.
— Это не исключается. Однако, имея пятьдесят тысяч пиастров, всегда уж как-нибудь выкрутишься.
Госпожа Букар-мать, высунувшись из окна гостиной, окликнула нас:
— Что у вас там за заговор, детки?
— Мы идем, бабушка, — крикнула Анна. И пробормотала сквозь зубы: — Мерзавка!
Мне показалось, что я не расслышал.
— Что вы сказали, Анна?
Мы поднялись на крыльцо.
— Я сказала: мерзавка!
— Анна!
Она повернулась ко мне, глаза ее так и сверкали холодной яростью.
— Что? Еще одно слово, которое неприлично произносить, так, что ли?
Она прошла впереди меня до двери гостиной, но не переступила порога.
— Оставляю тебе твоего Никола, бабушка, — сладеньким голоском пропела она.
Я был совершенно обескуражен, и мне потребовалось все мое самообладание, чтобы с должной почтительностью поздороваться с госпожой Букар.
— Я скучала о вас, — сказала старая дама, — и просила девочек доложить вам об этом. По-моему, давно у нас не было случая спокойненько поболтать вдвоем.
Пригласив меня сесть, она острым взглядом уставилась мне в лицо и отодвинула столик, где стояла утыканная булавками деревянная рама для плетения кружева на коклюшках. Челночки лежали по обе стороны рамы, связанные с кружевом нитями, которые достаточно было сплести в определенном порядке, чтоб получить рисунок несравненной легкости и изящества.
— Немало перемен, не правда ли, с тех пор, как мы с вами виделись? — продолжала госпожа Букар.
Я улыбнулся.
— А вы для чего меня вызвали? Чтоб поздравить или же отчитать?
— Мне не подобает ни поздравлять, ни отчитывать вас, — сказала она.
— Пока что меня никто открыто не порицал за то, что я купил земли, но в разговорах об этом я, кажется мне, улавливаю какие-то недоговаривания и намеки. Вы не поверите, госпожа Букар, — добавил я, — до чего это все стесняет и даже сердит меня, чтобы уж быть до конца откровенным.
— Будь мы всегда откровенны, — сказала старая дама, крутя свои кольца на безымянном пальце, — мы оказали бы своим ближним большую услугу. Но мы не можем, не смеем, несмотря на всю нашу привязанность. А кроме того, мы себе говорим, что все образуется, что мы никудышные судьи или, вернее, что наш приговор может быть искажен случайными совпадениями…
Она подняла голову.
— Моя тарабарщина удивляет вас, Никола?
— Нет, — ответил я, — просто пытаюсь понять. Никак не привыкну к тому, что любой мой поступок приобретает такое большое значение. Неужто люди и впрямь интересуются мной или это от нечего делать?
— Вы не можете помешать местным жителям наблюдать друг за другом и заниматься толками да пересудами. Впрочем, это не в первый раз…
Она не закончила фразы и принялась накручивать на свои пальцы бахрому шали.
— Послушайте, Никола, — продолжала она, — наверное, лучше предупредить вас. Антуан и его жена со мной не согласны. Они считают, что незачем надоедать вам этими россказнями. Но я-то, старая женщина, рассуждаю иначе и, хотя, может быть, говорю вздор, но, по-моему, надо, чтоб вы это знали. Давно уже люди судачат по поводу вашей близости с Изабеллой, а в последние недели все эти толки стали попахивать недоброжелательством. Вы ведь не очень-то в курсе здешних нравов…
Меня начал забирать гнев, я перебил госпожу Букар и даже не извинился:
— И что же они говорят?
— Что они могут сказать такого, чего вы не угадали бы? Тот факт, что вы купили земли, а она продолжает жить в своем доме и надзирать за работами, дал новую пищу любопытству людей.
— Должен признаться, я этого ожидал, но надеялся, что люди быстро во всем разберутся.
— Мы делаем все, что в наших силах, и при нас, разумеется, никто себе злобных намеков не позволяет. Разве что иронические. Однако не можем же мы сражаться с ветряными мельницами. И потом, мне кажется, это вы сами должны положить конец всей этой истории.
Наступил вечер, и черные тени медленно затопляли комнату. Возле меня, на низеньком столике, осыпалась роза. Не знаю, зачем с моих губ сорвался вопрос:
— Вы мне это советуете?
Старая дама повернулась ко мне лицом и спросила:
— Вы правда хотите, чтобы я вам высказала свою мысль? Какова бы она ни была?
— Да, — глухо ответил я.
Она скрестила на груди руки.
— Пусть простит меня бог, не люблю я эту женщину. Я никогда эту женщину не любила.
Стало тихо. В дверь постучались, вошел слуга с лампой.
— Антуан мне сказал, что вы засыпаете болота. Замечательная идея. Никто до вас не подумал об этом.
— Быть может, я еще скоро пущу сахарный заводик с паровым двигателем.
Мы снова вели себя непринужденно.
— Уже поздно, — заметил я.
— Возвращаю вам вашу свободу. Надо позвать Анну.
Открыв дверь, она крикнула в глубину дома: «Анна!», но девушка не откликнулась.
— Не беспокойтесь, она, наверное, вернулась на пляж.
Я пожелал ей спокойной ночи.
