— Да хранит вас бог, Никола, — отвечала она.
Я присоединился к компании, которая задержалась на берегу. Анны здесь не было. Ущербная луна блуждала по небу над казуаринами и проливала холодноватый свет. На песке блестел не то осколочек перламутра, не то черенок.
— Надеюсь, вы проводите меня, Никола, — сказала Изабелла.
Мы распрощались с друзьями.
— До завтра! — крикнул Антуан Букар.
Я знал, что он думает о суде. Завтра, в этот же час, мы будем знать. В Порт-Луи уже и сейчас известно, надо ли людям печалиться или торжествовать.
— Каким бы ни был исход процесса, — сказал я Изабелле, — все равно начнется какая-то новая жизнь.
Мы дошли до аллеи «Гвоздичных деревьев», и сразу стало легче идти. В сухом песке мы увязали на каждом шагу. Прежде чем углубиться в аллею, мы обернулись к морю.
— Новая жизнь! Возможно, мы слишком требовательны, Никола. Холодно поразмыслив, мы все же, наверно, пришли бы к выводу, что уже то прекрасно, что мы существуем и обладаем тем, что у нас никто не отнимет: солнце, сидение у моря, отдых в тени деревьев…
— Какое счастье вновь видеть вас прежней, Изабелла!
— Прежней?
Я уловил в ее голосе чуточку нетерпения.
— Это не упрек, просто я констатирую.
— Женщины — существа нервные и легко возбудимые, Никола, не надо на них обижаться. Они иной раз не могут все хорошенько обдумать. Часто действуют по наитию, что далеко не всегда желательно. К счастью, все утрясается.
Внезапно на острове Фуке сверкнул огонек, за ним второй, третий, четвертый.
— Телеграф черных, — сказала Изабелла. — Поймана черепаха. Люди с острова требуют широкую лодку, чтобы перевезти ее.
— Вы никогда не перестанете меня изумлять, Изабелла! Вы постигли все эти штуки, вы, чужеземка, тогда как многие местные жители и понятия о них не имеют. Ну, сколько таких в Маэбуре, кто разобрал бы сегодня вечером послание черных с этого острова?
— Я тут никогда не скучала именно потому, что все хотела понять.
Мы повернули к дому.
— Часто ли вы купаетесь, Никола? — спросила она.
— Случается, — ответил я.
— С той стороны есть одно чудное место. Когда-то я время от времени любила себя потешить ночными купаниями. Я только-только сюда приехала. И в лунные вечера украдкой убегала из дома… Сегодня мне кажется, это было очень давно… — мечтательно добавила она.
Я вдруг ощутил в себе какую-то прежде неведомую мне силу. Что-то вроде поднявшегося со дна огромного вала, все сметающего на своем пути.
— И вы купались одна?
Она окинула меня взглядом, в котором я прочитал любопытство и тайное удовольствие.
— Ну да, а что вы хотите сказать?
— Я хочу сказать, что нахожу все же странным, чтобы двадцатилетняя женщина ходила ночью на пляж, одна, в чужом, незнакомом краю.
— Чего мне было бояться?
— Всего.
— А теперь разве я не хожу одна ночью?
— Это другое дело!
Она засмеялась и повторила последнюю фразу:
— Это другое дело!
Остановившись, она опять обернулась к морю. Лицо ее мало-помалу меняло свое выражение и делалось строгим. Веки нервно подергивались.
— Это другое дело, по-видимому, потому, что здесь сейчас мой рыцарь Никола…
— А если бы это было тогда?
— Это ничего не меняет. За десять лет…
Она не закончила фразы. Если б она закончила… Но эти ее недомолвки пробудили во мне ту темную ревность, против которой я был не в силах бороться. Я чувствовал, что она опять во власти тех дней, которые уже не могла отдать мне. Дней, когда Изабелла жила, думала, ходила, любила. Я смотрел на нее и страстно желал притянуть к себе, но вместе с тем и ударить. Ударить так, чтоб она позабыла все, что было ее жизнью до той минуты, когда я впервые увидел ее на площадке лестницы в Порт-Луи.
Я смотрел, как дергаются ее веки, как она покусывает уголки своих губ. Я поймал ее руку.
— Что это с вами? — жестко сказала она.
Казалось, она наконец вернулась из дальнего далека, но не она, а я спрятал в ладонях лицо.
Мы молча двинулись дальше. Что я мог ей сказать такого, чего бы она не знала? Когда мы дошли до диагональной дорожки, она сказала спокойно и ласково:
— Не ходите дальше. Сейчас ведь светло как днем. Я хочу вернуться одна.
И так как я попытался спорить, она приложила палец к губам.
На следующее утро Рантанплан, принеся поднос с завтраком, попросил меня выглянуть в сад. Я привстал на подушках. В окне, так далеко, как только мог достать взор, меж гвоздичных деревьев раскинулась розовая скатерть. За одну ночь расцвели тысячи крохотных лилий и, не колышась, теснились теперь под густыми кронами.
— Мне рассказывали про это, но я ни разу не видел. Это добрый знак, Рантанплан?
Он засмеялся, и все лицо его презабавно сморщилось.
— Это скорей предвещает дождь и грозу, — сказал он.
— Но небо-то голубое.
— А вы посмотрите на гору Льва.
Едучи в церковь, я обратил внимание на то, что откосы с обоих боков дороги покрыты цветами и все сады в Маэбуре тоже надели розовый драгоценный убор. За горой, улегшись на самом краю горизонта, растянулась большая черная туча.
