Годом ранее из Санкт-Петербурга, недоучившись на историко-философском факультете университета, вернулась под отчее крыло барышня Свистовская. Причин её возвращения никто толком не знал, то ли она сдуру в эсерки записалась, то ли несчастная любовь…
Удивительное у неё было имя – Милагрос. Папаша, владелец нескольких скобяных лавок (ныне торговый центр на бывшей Инь-Яньской улице) и ресторана «Санта-Доминго» (на этом месте была выстроена гостиница «Буркутчи»), купец второй гильдии Еремей Кузьмич Свистовский был большим оригиналом и меценатом. В доме у себя (а жил Свистовский в собственном особняке на слиянии улиц Ягодной и Вознесенской, ныне этот уголок полностью застроен «хрущобами») принимал первого епископа Туркестанско-Ташкентского Софрония, живописца-баталиста Василия Васильевича Верещагина, Ивана Ивановича Покревского, одного из руководителей Польского восстания 1863 года, сосланного в наши края, знаменитого фортификатора Зеленкова, главного застройщика Зоркого, творца изумительного храма. Более всего любил Свистовский неспешные беседы с путешественниками, бредил Новым светом…
То ли имя (папашина блажь!) воздействовало на характер девицы, то ли попала она в Петербурге под чьё-то дурное влияние, но по возвращении в родной город начала чудить.
Сперва завела салон и принимала по четвергам весь провинциальный бомонд Зоркого. Поговаривали, что на вечерах этих происходили некие скандальные безобразия, чуть ли не оргии с кокаином, свободной любовью и прочими декадентскими штучками. Кстати, барышня и сама писала недурные стихи, даже печаталась в журнальчиках и, как утверждали сплетники, имела громкий роман то ли с Брюсовым, то ли с Белым. Даже травилась, хотя и неудачно, уксусной эссенцией…
Короче говоря, салон из-за пересудов папенька прикрыл. Тогда барышня повадилась встречаться со своими адептами в нумерах мадам Каравайской… Сладу с ней не было! А тут в одночасье скончался Еремей Кузьмич, жена же его отошла в мир иной несколькими годами ранее, и всё его немалое имущество унаследовала взбалмошная дочь.
Немедля продав конкурентам папашины лавки, заводики и отхожие промыслы, барышня Свистовская собралась ехать в Санкт-Петербург. Был у неё один воздыхатель – некий гимназист Володя Штайн из небогатой семьи. Словом, барышня на него и внимания не обращала. И в Петербург всё не уезжала, вроде бы ждала весточки какой… Чуть ли не от соблазнителя своего… Пребывала в ажиотаже – всем рассказывала, что собирается купить с потрохами своего любовника… Достоевские страсти, словом.
А экс-гимназист тем временем получил повестку на фронт и заявился к предмету своих мечтаний прощаться. Что там между ними произошло, в точности неизвестно, но только наутро горничная нашла голубков мёртвыми. А на столе лежало прощальное письмо парочки – конечно же, в стихах… Разумеется, оно затерялось в бездне времён. Хоронили их при большом стечении народа, за церковной, естественно, оградой.
В городе долго судачили об этом печальном событии, однако годом позже пошла в Российской империи такая свистопляска, что смерть каких-то декадентских барышень вкупе с молодыми невротиками забылась быстро.
Узнал я эту быль из третьего тома записок полковника лейб-гвардии Якова Иоахимовича Михельсона, бывшего зоркинца, активного участника белого движения, окончившего свой жизненный путь в середине 1930-х годов в Харбине. Видать, бравый полковник в молодости и сам ухлёстывал за экзальтированной поэтесской, во всяком случае был очевидцем тех давних событий. Декадентский шарм сюжета меня в своё время так поразил, что я даже составил небольшой конспект этой истории.
Не думаю, впрочем, что сей сюжет может быть ещё кому-нибудь известен. Белые архивы были закрыты до 90-х годов прошлого столетья, а потом… Мало осталось исследователей, которые проявляли бы интерес к подобным темам. Я наткнулся на записки Михельсона совершенно случайно, в Ленинской библиотеке. Каким ветром их занесло в Москву – загадка. Могу тебя заверить, кроме меня их, кажется, не прочла ни одна живая душа…
Удивительно – как щедра жизнь на всевозможные хитросплетения, неожиданности и случайности!!
Надеюсь, мейн фройнд, по приезде ты в подробностях расскажешь мне о причинах твоих расспросов!
Остаюсь в великом любопытстве и печали,
твой непутёвый друг Валька».
