Мы уже миновали мост и поворачивали возле дворцового двора.
– Будь я членом парламента, мы бы вошли с этого входа, – вздохнул папа. – Но нам с тобой нужен вход для посетителей.
Папа показал привратнику свое удостоверение журналиста и добавил, что пришел к члену Палаты общин мистеру Освальду Пеннингтону. Его имя, как и многие другие имена, было знакомо мне с детства. Несколько месяцев мистер Пеннингтон считался большим другом отца, но потом мы перестали о нем слышать, и, если мама о нем упоминала, папа презрительно смеялся. Ни один человек не задерживался в жизни отца на сколько-нибудь продолжительное время, за исключением, как ни странно, щебечущего мистера Лэнгема, от которого никто не мог такого ожидать. Мы поднялись по лестнице, а потом папа сказал: «Постой, ты должна это увидеть», и я впервые посмотрела вниз на Вестминстерский дворец. Мы вошли в готическое здание и попали в мир Шекспира. Каменный зал был великолепен, словно белый стих, золотые ангелы, поддерживающие крышу, соединяли земную поэзию с райскими песнопениями, а великие участники драматических событий вышли минутой ранее, волоча свои алые с золотом мантии по лестнице, ведущей вверх по стене и к концу пьесы.
– Надо поторопиться, у нас есть дело, – сказал папа. – Но ты права, во всем мире нет ничего прекраснее – ни в Париже, ни в Риме. И почти все, что достойно называться политической наукой, зародилось в этом холле.
Мы поспешили дальше по коридору со множеством статуй, изображавших государственных мужей, и фресок с историческими событиями, выполненных в духе школьных спектаклей. Отец походя отпускал ворчливые замечания по поводу истории, которые звучали как проклятия и основывались на совершенно ином представлении о прошлом, чем эти наивные росписи и скульптуры. Он сказал, что в холле мы видели дураков и мужланов, вынужденных явиться на это заседание из-за взаимных предательств; иногда одна змея кладет голову в пасть другой, а иной раз другая – в пасть первой; столкнувшись с действительностью, они на каждом заседании обнаруживают очередной элемент фундаментальной проблемы политики, которая – он надеется, что мне это известно, – заключается в том, что государство может требовать от личности, а что – личность от государства. Прекрасно, что таким образом мы приближаемся к истине, но насколько же безобразен инструмент ее достижения! Дай им волю, пробурчал он, и их грязные руки уничтожат всю красоту, которую они создали наполовину случайно. Даже тогда я понимала, что, если бы коридор украшали скульпторы и художники, разделявшие папино представление об истории, находиться там было бы очень неуютно.
После того как отец попросил доложить о себе мистеру Пеннингтону, мы довольно долго сидели в круглом центральном холле. Казалось, что мы находимся в супнице, полной мясного супа. Я росла во времена, которые – отчасти из-за обстоятельств, а отчасти из-за людских пристрастий – были окрашены в коричневый цвет. В городах из труб валил дым каминов и кухонных печей, и даже сам свет казался безнадежно грязным; и горожане, в значительной степени определявшие общий образ мыслей, романтизировали привычные им потемки. Тонкий столб солнечного света, что пробивался сквозь бифорий с толстыми стеклами и ложился узкой полоской на широкую темную галерею, не вызывал того раздражения, какое мог бы почувствовать современный городской житель, и казался таким же естественным, как последовательность мажорных аккордов или ритмически выверенная стихотворная строка. Палата общин была сосредоточением коричневого цвета. Помню, как в тот день смотрела на этот острый как иголка луч, который скользил по темному интерьеру – коричневому дереву, коричневой краске, коричневой обивке – и сам становился все более коричневым, как патока, будучи побежденным газовым освещением. Сквозь сумрак перед нами и другими просителями, дожидавшимися на скамьях вдоль стен круглого зала, проходили мужчины, которых я запомнила гораздо более тучными, чем б
– Бедняги, их, скорее всего, предадут, – произнес он. – Они верны Британской империи, но нынче празднуют Иуды. – Он начал клевать носом.
