Какой-то мужчина остановился перед нами, посмотрел на отца и заметил, что тот спит. Его губы приоткрылись, он насмешливо приподнял брови и шагнул назад. Я знала, что он говорит себе: «Я не хотел встречаться с ним, и, раз уж представилась возможность отвертеться, почему бы ею не воспользоваться». Это было бы жестоко по отношению к моему отцу и ко мне, школьнице, сидевшей рядом с ним. Однако мистер Пеннингтон не выглядел жестоким. Густые каштановые волосы опускались на его лоб крупной волной, выдававшейся вперед, несмотря на бриллиантин, а его красиво изогнутую верхнюю губу прикрывали великолепные усы; у него была чистая светлая кожа и прекрасный костюм. Он производил приятное впечатление породистого, хорошо выдрессированного пса в хорошей форме, с красивым ошейником. Мысль, настолько простая, что могла бы прийти в голову и псу, едва не вынудила его оставить нас наедине с нашими неприятностями. Тем не менее он ей не поддался. Что-то в спящем лице отца удивило его и пробудило в нем любопытство, и он продолжал его рассматривать.
Я дернула папу за пальто, и он тут же вскочил, словно мечник, который, боясь засады, уснул с оружием в руке. Он вежливо поздоровался с мистером Пеннингтоном, представил меня и объяснил, что привел меня в столь неподходящее место, потому что чувствовал себя слишком больным, чтобы прийти одному, а потом сказал:
– Я пришел к тебе не по тому поводу, которого ты, возможно, боишься.
– Ах, это, – ответил мистер Пеннингтон, покосился на меня, а потом изобразил дружелюбие на лице. Видимо, решил, что если скажет папе что-то неприятное, но будет при этом выглядеть добродушным и сердечным, то смысл его слов до меня не дойдет. – Было бы невежливо с моей стороны говорить, что ты бы ничего не добился, – весело сказал он. – И все же я рад видеть тебя после стольких лет. Ей-богу, удивительная штука, но я почти так же рад, как в первые недели нашего знакомства. После всего, что произошло, многие посчитали бы это безумием.
Отец, похоже, с грустью думал, что в более благоприятных обстоятельствах мог бы позволить себе рассердиться. Потом он сделался растерянным, словно спорил с другом из-за арифметической задачи, а после решил ее в уме и понял, что ошибался.
– Ты, конечно, совершенно прав, – сказал он. – Но у меня ничего нет. Поверь мне, у меня ничего нет.
Мистер Пеннингтон благодушно кивнул, как если бы это было настолько хорошо известно, что едва ли нуждалось в повторении. Но лицо отца озарилось светом. Его целиком захватила цель, ради которой он пришел.
– Я хочу поговорить с тобой о деле Филлипс, – сказал он. – У меня в нем личный интерес. Девочка миссис Филлипс ходит в одну школу с моей дочерью. Когда миссис Филлипс сбежала, моя жена приютила ее дочь и ее сестру, замечательную женщину. Сейчас девочка уехала к родственникам, но сестра по-прежнему у нас.
– Неужели? – сказал мистер Пеннингтон, отбросив притворство. – Это очень добрый поступок с вашей стороны. В самом деле очень добрый. Право, какие необыкновенные вещи с тобой случаются, старина!
– Нигде не пишут о том, что родственники убийц остаются на улице, хотя убийства, как правило, уничтожают не только жизни, но и семьи, – сказал отец. – Кто-нибудь да берет их к себе. Так много людей совершают, как ты выражаешься, необыкновенные вещи, что ты, пожалуй, ошибаешься, называя их необыкновенными. Тебе стоит об этом помнить. Но суть вот в чем. Ты видел критику в прессе, вызванную процессом над Куинни Филлипс, видел требования, чтобы ее помиловали?
– Да, конечно, – ответил мистер Пеннингтон.
– Я так и думал, что это привлечет твое внимание, – сказал папа, – ведь ты приходишься племянником нашему добросовестному министру внутренних дел мистеру Брэкенберду, и в последнее время вы с ним часто видитесь. А я в последнее время читаю придворный циркуляр[82] в «Таймс» так же внимательно, как какая-нибудь генеральская вдова из Бата.
– Ну, как бы то ни было, – сказал мистер Пеннингтон, похоже недовольный тем, какой оборот принял разговор, – надежды на помилование мало. Эта женщина так же виновна, как Лукреция Борджиа.
