После концерта мы разыскали ее в артистической уборной, и нас переполняли восхищение и доброжелательность, и мы даже не разозлились на то, что она изображала из себя изможденного гения, который выложился без остатка. Пока мисс Бивор натирала ей виски салфетками, смоченными в одеколоне, Корделия безвольно сидела перед зеркалом, еле дыша, и играла на невидимую публику, подавая крошечные намеки, что мисс Бивор могла бы быть поаккуратнее и что своей сдержанностью она доказывает, что наделена не только творческим даром, но и нравственными достоинствами высшего порядка. Она боялась ненароком испортить свой концертный наряд в омнибусе и поезде и должна была переодеться в хлопковое платье, но вместо того, чтобы просто сменить одежду, взяла с собой еще и капот и сидела в нем, видимо желая придать этой жалкой комнатке очарование театральной гримерки. Когда мы вошли, она посмотрела на нас остекленевшим взглядом, который показывал, что, погрузившись в искусство, она позабыла все свои земные узы. Затем последовала ангельски сладкая улыбка с оттенком мужества, серьезности, а также нежелания выказывать панический страх перед тягостными обязанностями, что обременяли ее, тогда как ей хотелось быть свободной, словно соловей или светлячок. Но кто знает, возможно, это тихое принятие своего долга вознесло ее гораздо выше тех, кто обладал одними лишь красотой, умом или талантом? За всю свою жизнь я не встречала никого, чьи потаенные мысли проявлялись бы настолько явно, как мысли Корделии. Но нам было совершенно все равно. Теперь мы понимали, что хоть она и не умеет играть на скрипке, зато обладает другими редкими и замечательными качествами; кроме того, мы всегда знали, что на самом деле она хорошая. Она не всегда вступала в те же сражения, что и мы, но если все-таки вступала, то была очень сильным бойцом. Она проявляла великолепную грубость по отношению ко всем девочкам из школы, которые злословили о Филлипсах.
Мы рассказали, что видели концерт с необычного ракурса, а Ричард Куин добавил:
– Да, через высокое окно. Ты выглядела прекрасно, остальные люди тоже так думали, и все дамы в своих шляпах с цветами знали, что им до тебя далеко.
Корделия была довольна; однако желание разыграть для своей воображаемой публики еще одну трогательную сцену заставило ее изобразить на лице крайнюю степень усталости, словно ей меньше всего хотелось слушать шумные восторги неугомонного младшего брата, но она бы скорее умерла, чем позволила бы кому-нибудь заметить свои страдания. Благодаря новому знанию о ее будущем мы сохранили добродушие, но через пару минут ушли, сославшись на то, что нас ждут домашние задания и уроки фортепиано, потому что мисс Бивор не без лукавства спросила, понравился ли нам выход на бис, и мы догадались, что она ждет наших комментариев по поводу некоего особенно выдающегося момента в выступлении. Скорее всего, речь шла о переложении какого-нибудь классического произведения, исключительно неподходящего для скрипки, ведь, как однажды со вздохом заметила мама, бедняжка питала слабость к таким вещам. Мы не хотели объяснять, что окно, через которое мы видели концерт, было закрыто, и вскоре уже направлялись к остановке омнибуса.
– Ах, как жаль, что мы возвращаемся к домашним заданиям, а не к фортепиано, – вздохнула Мэри. – Как бы я хотела работать и работать над «Карнавалом» Шумана.
– Послушай, а ты что, уже к нему готова? – спросила я. – Я – нет. Однажды я взялась было за него, но ничего не вышло.
– Нет, я не могу играть его так же хорошо, как мама, – ответила Мэри. – На это даже замахиваться нечего, мы не научимся играть, как она, даже через сотню лет. Однако мне он не удается даже по более низким стандартам, но, по-моему, я бы его уже одолела, если бы только могла отдавать все свое время занятиям.
– Зато как здорово будет, когда вы станете великими пианистками и все на свете будут вас обожать, – сказал Ричард Куин.
– Да, – согласилась я, – вообразите, каково это – выступать с целым оркестром.
– Или самой выбирать, с какими скрипачами играть сонаты для фортепиано и скрипки.
– Это будет рай.
– Вон прошел наш омнибус и остановился ниже по улице, – сказала Мэри. – Как глупо, мы настолько замечтались о своей славе, что пропустили его, будто герои из басен этого старого барана Лафонтена. Ужасно, что он любит муравья больше, чем кузнечика и лягушку, которая хотела быть большой, хотя это вполне безобидное желание, или несчастную молочницу, что разбила кувшин с молоком; он вечно бьет лежачих.
– Да, он противный, – поддержал ее Ричард Куин. – Мы как раз проходим
– Рёскин тоже был бараном, – сказала я. – «Сезам и Лилии»[96] отравили мне весь триместр. Там все про то, что женщина должна вести себя как королева. С какой стати, когда полно других, по-настоящему интересных занятий?
– Только подумать, что мы забиваем себе головы такой ерундой, когда могли бы играть на фортепиано, – согласилась Мэри.
