– Поверь, – вздохнул он, – «Бёрк[88] для баранов» – гораздо более печальное сочинение.
– Это тоже Лэмбы написали? Никогда не слышала.
– О нет, этот пересказ идей Бёрка принадлежит не их перу, но создан он именно для таких вот лэмбов. – Внезапно он преисполнился энергии. – Что ж, пожалуй, напишу памфлет, который он от меня ждет. В этой стране огромное поголовье баранов и овец. Почему бы не рассказать им о состоянии поля, на котором они пасутся? Это пойдет им только на пользу.
С подачи мистера Пеннингтона папа написал несколько памфлетов о политической теории и о проблемах современности, они имели большой успех, и он на них кое-что заработал. К счастью, так совпало, что именно в то время мистер Лэнгем принес папе схему заработка на неразведанных австралийских месторождениях, которая была настолько туманной, что мистеру Лэнгему пришлось лично отправиться в Балларат[89], чтобы выяснить хотя бы название и местонахождение их потенциального богатства; а это значило, что хотя папа и мистер Лэнгем и теряли деньги, но гораздо более медленными темпами, чем обычно, и, кроме того, почти все эти деньги папа зарабатывал на памфлетах, а его жалованье оставалось нетронутым. Мама иногда проводила своими длинными узкими костлявыми ладонями по дереву и говорила, что никогда еще не чувствовала себя такой довольной. Папа был счастлив и при деле, и уже не оставалось никаких сомнений, что мы станем профессиональными пианистками. Мама, по-видимому, все больше страдала из-за нашей игры: Иеремия отзывался о народе Израилевом добрее, чем она – о нашей исполнительской технике и о наших способностях к интерпретации. Она огорчалась совершенно искренне, так как понимала, что мы еще не готовы играть Бетховена Бетховену, а Моцарта – Моцарту в небесных чертогах – а именно к этой недостижимой цели должны стремиться все пианисты, – но мы догадывались о том, что она думает о нас по земным меркам, благодаря папиным опасениям, которыми он неожиданно делился с нами во время прогулок или когда мы сидели с ним в кабинете. Его сильно волновало, как мы будем возвращаться со своих вечерних концертов, ведь у нас нет камеристки для сопровождения, а маме не хватит здоровья, чтобы так часто выезжать по вечерам. С возрастом он все больше напоминал выходца из захолустья восемнадцатого века, которым Ирландия и являлась в девятнадцатом столетии, и полагал, что вечерние улицы еще не очищены от мохоков[90] и полнятся открытыми сточными канавами, источающими миазмы, особенно опасные в темное время суток. Но в остальном он тоже казался довольным.
Кроме того, в доме стало спокойнее, потому что мы с Мэри и Ричардом Куином не переживали насчет Корделии. Это случилось однажды летом, когда мы отправились с ней и мисс Бивор в предместье Тэмз-Вэлли. У Корделии был концерт в местной ратуше, а мы хотели провести часок на реке, потому что, хотя папа и сокрушался по поводу нашей плохой гребли, к тому времени мы научились достаточно хорошо управляться с веслами, чтобы плавать самостоятельно, и нам каким-то чудом удалось раздобыть достаточно денег, чтобы взять лодку и оставить лодочнику на чай. Разумеется, концерт Корделии продолжался гораздо дольше часа, и, вернув лодку, мы разместились на площади перед ратушей, которая выходила на реку. Было очень красиво. Старики и матери с колясками сидели на скамейках, дети гоняли обручи, торговец продавал воздушные шары, и все эти люди казались залитыми солнечным светом, между ними высились клумбы с цветами, разделявшие их рядами синей живокости, полумесяцами розовой герани, ромбами лилий. Вдоль ратуши, пониже террасы, тянулись клумбы с бледно-розовыми пионами, которые выглядели как пышные завитушки, удерживаемые обручами необыкновенно упругих внешних лепестков. Мы подошли, чтобы полюбоваться на них, и увидели, что вдоль террасы стоят кадки с фуксиями – цветами, которые имели особое значение для нашей семьи. Из-за того, что фуксии так похожи на маленьких балерин, мама никогда не могла вспомнить, как они называются, и всегда называла их: «Тальони… Вестрисы[91]… Что я хочу сказать?» Мы решили посмотреть на них поближе и нашли за сараем для инструментов кирпичную лестницу, спрятавшуюся за живой изгородью. Мы подумали, что лестница вела на террасу, но она внезапно делала резкий поворот и поднималась к запертой двери в башне ратуши. Мы с Мэри начали спускаться, но Ричард Куин позвал нас обратно. Рядом с дверью было круглое окно, и он стоял, прислонившись к его карнизу.
– Эй, идите сюда и поглядите на Корделию! – сказал он.
