– Но вы-то, наверное, умели носить тяжелую одежду. Вы двигаетесь быстро и плавно, – сказала Розамунда.
Мама мысленно перенеслась в прошлое.
– Да. Я любила носить некоторые свои платья. Я помню их до сих пор. Ах, дети, как глупо с моей стороны было радоваться, что вы станете носить практичную одежду, я надеюсь, что у вас будет много-много нарядов, и не только практичных.
– У мамы есть фотография, на которой вы в платье с длинным шлейфом, – сказала Розамунда.
– Да. Атлас из Лиона. Белый, но отливавший розовато-серым в тени. Длинный-длинный шлейф.
– Мама говорит, что вы так прекрасно управлялись с ним, – добавила Розамунда, – что он всегда находился ровно там, где вам было нужно.
– Констанция – хорошая подруга, как приятно, что она это помнит, – сказала мама. – Да, я так гордилась тем шлейфом, я шла по прямой через эстраду, а он волочился за мной. Потом, когда я садилась за фортепиано, он изящным рыбьим хвостом ниспадал в зал, а мои ноги оставались свободными для педалей. – Она просияла, а потом с вызовом взглянула на нас. – В том, чтобы хорошо выглядеть на сцене, нет ничего дурного, – мягко добавила она, – хотя, разумеется, на первом месте должна быть музыка.
Мы удивились, услышав, что когда-то мама придавала значение одежде. Раньше она всегда казалась нам орлицей, но в эту минуту мы увидели перед собой колибри.
Неожиданно мама с горечью посмотрела на лапажерию.
– Она такая неиспорченная! Глядя на нее, невозможно поверить, что все в этом мире портится. Но как это глупо и неблагодарно – забывать, что прежде, чем что-то пришло в негодность, его испортили! – воскликнула она. – Когда я выходила замуж за вашего отца, меня считали весьма привлекательной. – Она высоко держала голову и с уверенностью, говорившей о том, насколько она потеряна, забита и неспособна составить верное представление о материальных вещах, погладила залоснившийся мех старого котикового манто, как если бы этот предмет одежды был достоин ее прежней.
Ричард Куин прибежал обратно и радостно сообщил:
– Садовник говорит, что устраивать здесь пикники строго запрещено и что нам, конечно же, можно сделать это. А еще он говорит, что нам следует пододвинуть вон ту скамейку для горшков, чтобы ты могла присесть, это тоже строго запрещено.
Он расстелил для мамы на скамейке свое пальто, а мы собрались вокруг и стали уговаривать ее съесть сэндвич.
– Поешь, поешь, – упрашивали мы, – нельзя морить себя голодом, за завтраком ты лишь попила чаю. – Еда была сейчас нашим единственным способом проявить свою любовь.
Она взяла сэндвич, чтобы сделать нам приятно, и стала без аппетита есть его, глядя на лапажерию.
– Даже лучшие иллюстрации в старинных книгах не дают никакого представления об ее изяществе и сдержанной красоте, – сказала она, но вскоре вздохнула: – Если бы я только знала, что было в том шкафчике.
Мы не хотели говорить на эту тему. Перед глазами у нас по-прежнему стояла распахнутая дверца над каминной полкой, настолько же ужасающая, насколько прекрасна была лапажерия. Когда мама в тот первый день открыла дверь дома в Кэролайн-лодж, мы подумали, что в нем орудовал грабитель. Что ж, мы не ошиблись.
– Наверное, у него были какие-то причины его открыть, – сказала мама, скользя взглядом по нашим лицам. – Наверное, он вспомнил что-то из прошлого. Возможно, после смерти миссис Уиллоуби пропали какие-то из ее драгоценностей, и он догадался, что они там, и оставил их на черный день. Если бы я была уверена, что за них действительно можно выручить большую сумму.
Мы не знали, что сказать.
Мне пришло в голову, что мама, наверное, показалась бы неудобной женой любому мужчине, она слишком смело говорила обо всем вслух.
– Дорогие мои, не надо так смотреть, – взмолилась она. – Я же сказала вам, я смогу пережить уход вашего папы, только если он не ушел с пустыми руками. Видите ли, я очень, очень виновата.
Мы обступили ее и стали уверять, что она ни разу в жизни не сделала ничего плохого. Каждый из нас в одной руке держал сэндвич, а другой гладил маму.
– Вы не знаете, о чем говорите, – слабым, надтреснутым голосом возразила она. – Я поступила очень дурно. Я кое-что от него утаила, хотя должна была отдать это ему.
– Мама, ну что за глупости, – сказала Корделия. – Разве у нас есть что-то, что могло бы иметь ценность хоть для него, хоть для кого-то другого?
– Портреты, – ответила мама. – Портреты в ваших комнатах. Это не репродукции.
Мы выбрали из наших платков самый чистый и дали его ей.
– Это настоящий Лоуренс? – спросила Мэри. – И настоящий Гейнсборо?
– Но, мама, этого не может быть, ты наверняка ошибаешься, – сказала Корделия. – Если бы это были оригиналы, то они стоили бы очень дорого, а у нас нет ничего ценного.
