– Ты не понимаешь. Я боюсь не в том смысле; если бы пришлось умереть, я бы это сделал, я бы не убежал. Но… – он смущенно рассмеялся, – это так дорого, так хлопотно, так неприятно. – Неожиданно он пожал плечами, посмотрел вперед на Розамунду и, словно зная, что она поймет лучше, что он имеет в виду, побежал к ней.
Когда мы добрались до другой станции, из нее толпой валили люди, раскрасневшиеся не только от румяного солнца, но и от спешки. Они торопились занять места у тормозных колодок, и машинисты и кондукторы подгоняли их, крича, что поезд опоздал и нельзя терять ни минуты. Но у нас был целый день, и когда мы сели в поезд, то не расстроились, что все с него только что сошли и он еще долго не трогался. Не важно, когда мы попадем в Кью, неважно, когда мы попадем домой, папы там не будет. Мы смотрели в окно на лагерь белых могил на холме, и они больше не казались нам войском из крестов, рухнувших колонн и обелисков, разгромившим огров, что покоились теперь в гробницах из красного кирпича на дальних равнинах; и мы не пытались угадать по вывешенному белью на задних дворах, мимо которых проезжал наш поезд, в каких из уродливых домишек (где каждый день, даже суббота, был днем стирки) живут люди странной формы. «Глупости, дети, это не предмет одежды, а половик», – говорила когда-то мама, взывая к нашему благоразумию, но это тоже являлось всего лишь частью игры. «Нет, мама, – уверял ее Ричард Куин, – один из старших детей вон в том доме совершенно овальный и обожает розовый цвет». Теперь нам ни во что не хотелось играть. Когда мы сошли на станции, то даже не взглянули на грузоподъемную вышку возле заброшенной фабрики и молча направились к улице с особняками, как если бы то были не мы, а совсем другая семья.
Мы с Мэри отстали, но Корделия задержалась, вернулась и встала поперек дороги. Она показала на особняки по обеим сторонам от нас и произнесла:
– Вы всегда на меня злились за то, что я хотела жить на такой улице. Но если бы мы были одними из тех, кто живет здесь, папа бы не ушел.
В глазах у нее стояли слезы, но Мэри они не тронули:
– А что за семьи тут живут? Разве Филлипсы не жили в доме вроде этих?
Бесполезно. Корделия с болью в глазах отошла от нас, словно мы отняли у нее последнее прибежище и она не могла представить себе иное безопасное место.
Сады Кью показались нам не такими, как раньше. В них не было ничего, кроме травы, деревьев, растений, теплиц, музеев и садовников, подметавших опавшие листья, – никаких причин для восторга. Какое-то время мы безрадостно бродили, разглядывая клумбы с европейскими астрами, садовыми хризантемами и поздними георгинами. Они бросались в глаза издалека – яркие лоскуты за лужайками с темной, унылой зимней травой, за неплотной ширмой кустов, чьи листья облетели на мокрую землю. Цветы нам понравились, но не слишком, и в самом деле спустя годы они стали гораздо красивее. В то время все они были слишком грубого красновато-фиолетового цвета, бордового с примесью пурпурного, который ошибочно называли винным, а комнатные хризантемы страдали от переизбытка грязно-бронзового. При виде худших из них мама резко, с неодобрением вскрикивала, словно их цвет причинял мучения всему миру. Потом мы свернули, чтобы прогуляться среди деревьев, которые, за исключением темных сосен и каменных дубов, были багряными, золотыми и серебряными. Потом мы оказались на широкой, засаженной травой Сайонской аллее, тянувшейся вдоль узкого извилистого озера и устремленной к текущей внизу Темзе и зубчатому дворцу герцога Нортумберленда, Сайон-хаусу, на другом берегу. Шесть месяцев назад мы гуляли здесь с папой. Из-за этого воспоминания мы отошли подальше друг от друга и растянулись по всей ширине аллеи. Я высоко держала голову и не моргала, чтобы никто из садовников, работавших среди деревьев по другую ее сторону, подняв взгляд, не заметил, что я плачу.
