До наступления темноты все разрозненные детальки собрались в единое целое. Во второй половине дня пришел человек – весьма благовоспитанный, как старомодно выразилась мама, – и сколотил наши кровати, собрал обеденный стол и перенес книжные шкафы в папин кабинет, так что маме удалось найти для папы занятие. Она сказала, что он очень поможет, если расставит свои книги, хотя и понимала, что тот сядет и станет их читать. Главное, что папа оставался в кабинете и не слышал, как бедная мама не могла сдержать стонов при виде уродливой мебели, которой ей пришлось обставлять комнаты на нижнем этаже. Эта мебель казалась слишком убогой даже по нашим меркам. Один особенно кошмарный комплект стульев был обтянут красной испанской кожей, настолько потертой, что поверхность облупилась и остались голые розоватые проплешины. Мы переживали вместе с ней и удивились, когда она решила повесить три репродукции семейных портретов, некогда украшавших стены эдинбургской гостиной, над нашими кроватями. Мы и мечтать о таком не смели, но сожалели, что мама, вынужденная обустраивать новую гостиную плохой мебелью, решила обойтись и без этих картин. Однако она недовольно пояснила, что не хочет вешать их на виду, дабы никто не подумал, будто она пытается пустить пыль в глаза, выдавая жалкие репродукции за оригиналы.
Это казалось странным, ведь картины и в самом деле смотрелись замечательно, а тем, на кого они произведут сильное впечатление, мама, конечно, могла бы объяснить, чем они являются на самом деле. Репродукции были выполнены очень хорошо. Когда папин родственник, который приехал в Южную Африку незадолго до своей кончины и проникся симпатией к маме, оставил их ей, родители даже надеялись, что это оригиналы, но торговец искусством в Эдинбурге разрушил их чаяния. Окажись картины подлинниками, дороже других бы ценился портрет нашей прапрабабушки кисти Гейнсборо – типичная работа этого живописца, которая вызывала у нас недоумение. Прапрабабушка смотрела с холста с прищуром; над сжатыми губами как будто не хватало тонких усиков; головной убор с перьями создавал иллюзию, что на самой ее макушке растут два острых уха; а одета она была в бледно-бежевые и голубоватые тона, какие выбрала бы для своего наряда персидская кошка, превратись она в женщину. Почему в эпоху, далекую от фантазий, знатные господа разрешали модному портретисту изображать своих жен похожими на кошек? Не исключено, что нашу прародительницу он написал правдиво, ведь папа невероятно напоминал большого кота, но, право, не могли же по всей Англии и Шотландии одновременно жить столько дам с кошачьей наружностью, достаточно богатых, чтобы нанять Гейнсборо. Маму всегда это удивляло. Мы с Мэри сразу предложили повесить портрет над кроватью Корделии, поскольку знали, что в противном случае ей как старшей предоставят право первого выбора, что, на наш взгляд, ей только вредило.
Насчет того, какая картина должна висеть над кроватью Мэри, не было никаких сомнений. Сэр Томас Лоуренс изобразил старшую сестру моего дедушки Арабеллу в белом атласном платье с высокой талией, и своими гладкими черными волосами, овальным лицом, изогнутыми бровями, безмятежным ртом, длинной шеей и видом спокойной непринужденности она в точности походила на Мэри. Считалось, что она прожила печальную жизнь – и действительно, она рано осталась вдовой, у нее не было детей, за исключением единственной дочери, с которой ее развела одна из тех ссор, что так часто случались в семье нашего отца. Такие ссоры представляли собой не выяснение отношений, а просто безмолвные и окончательные разрывы. Казалось, их участники глядели друг на друга, ужасались увиденному и навсегда расходились в противоположных направлениях. Но в портрете ничто не указывало на грусть, не было ни намека на то, что когда-нибудь это лицо станет печальным, Арабелла просто походила на Мэри, которая никогда громко не смеялась и редко плакала. Таким образом, мне оставался написанный сэром Мартином Арчером Ши портрет нашей двоюродной бабушки, жены священнослужителя, о чем никто бы не догадался, глядя на ее костюм. Она была облачена в хитон, оставлявший открытым плечо, и держала античную золотую чашу, демонстрируя красивые кисти рук. По словам папы, эта женщина отличалась коварством. Она убедила своего недалекого мужа, который был намного старше ее, выступить с необоснованными притязаниями на титул угасшего баронского рода. Претензии горячо поддержал один из герцогов, и мои родители лишь качали головами, когда речь заходила о причинах этого. Но мы легко могли представить, как все произошло. Чаша в ее руках, браслет на плече и лента, стягивающая короткие золотистые локоны, были усыпаны огромными, напоминавшими засахаренные фрукты драгоценными камнями. Баронский титул, герцог – все это казалось ей чем-то вроде сокровищ в пещере Аладдина, принадлежавшими ей по праву, дарованному волшебной лампой или волшебным кольцом.
