Во второй половине дня пришла новая служанка, высокая девушка по имени Кейт, ходившая враскачку, словно моряк в юбке; она распаковала кухонную утварь, так что чай мы пили в обычное время. Мы сказали, что не устали, и пошли доставать игрушки и книги из специального сундука и расставлять их по комнатам, а когда закончили, оказалось, что уже пора ужинать, но мы были так измотаны, что почти ничего не съели и с радостью легли спать. Я уже засыпала и не смогла открыть глаза, когда папа пришел поцеловать нас на ночь, и он ярким лучом проник сквозь темноту за моими веками в мой сон. Когда мы вместе погружались в небытие, я думала, что завтра надо встать пораньше и поупражняться, мы пропустили день, но я так устала, кажется, проснусь очень поздно… ибо в нашей семье любили поспать. Но, к моему удивлению, среди ночи меня разбудили звуки, к которым я привыкла в предыдущие несколько недель. В конюшне топали фермерские лошади: бух, затем, после паузы, снова бух – доносился прерывистый, беспорядочный стук их копыт.
Как они расшумелись нынче, подумала я. Может быть, мистер Уир выйдет и успокоит их. Потом я встрепенулась, вспомнив, что мы не на ферме, а в лондонском доме и что конюшня здесь пуста. Я не испугалась. Но все же чувствовала озноб, как если бы огромная дверь раскачивалась на петлях и порывы ветра от ее движения били мне в лицо. Я не испугалась, даже когда села в кровати, посмотрела на Мэри, которая спала, положив по-прежнему идеально причесанную голову на сгиб локтя, и Корделию, лежавшую лицом вниз между сжатых кулаков, и поняла, что это происходит наяву, что я нахожусь в месте, где нет лошадей, и прислушиваюсь к топоту их копыт, доносящемуся из конюшни. В тот момент я даже почувствовала, что мне не одиноко. Кто-то прошел за запертой дверью, и заскрипела лестница. Я услышала, как после недолгой возни со щеколдой в комнате подо мной открылось французское окно, поочередно звякнули чугунные ступени. Папа пошел в конюшню, чтобы защитить нас от любой угрозы, которая там затаилась.
Я снова упала на постель, зарылась в простыни и одеяла и, ликуя, сказала себе, что я в безопасности, можно засыпать. Потом мне захотелось увидеть папу, я сбросила с себя одеяло, подбежала к окну и раздвинула занавески. Но в саду оказался не он, а мама. Ее движения были медленными, как случалось всегда, когда она волновалась из-за денег, она шла по блестящей лужайке, выбеленной потоками лунного света, такого яркого, что фонарь в ее руке не испускал лучей, а казался ровным желтым огоньком посреди всеобъемлющего сияния. Деревья отбрасывали на землю чернильную кружевную тень и казались частью потустороннего пейзажа. Наш сад превратился в край огромного парка, что тянулся до низких лесистых холмов, припорошенных далеким лунным светом. Холмы громоздились один на другой, пока в вышине не оставалась лишь узкая полоска тускло-черного неба между ними и самой близкой звездой. Мне послышался рог охотников, проскакавших мимо, как в папиной утренней истории. Этот изменившийся мир нравился мне, но я не хотела, чтобы мама оставалась в нем одна.
Надев уличные туфли и старое пальто, которое когда-то принадлежало Корделии, а теперь заменяло мне халат, я побежала вниз, отчасти чтобы помочь маме в случае опасности, а отчасти потому, что воспринимала изменения не как угрозу, а как приливную волну. Эта волна была белой, словно лунный свет, но не являлась им, она омывала стены дома, могла сотрясти их до основания, но не разрушить, она наполняла блаженством любого, кто в нее окунется. Мне тоже пришлось повозиться со щеколдой, и к тому времени, как мои маленькие ладони с ней справились, мама уже прошла через дверь в ограде; я оказалась в лунном свете и теперь должна была пересечь тревожный белый квадрат сада, чтобы догнать ее. Меня охватил страх перед ночью, перед топающими за оградой несуществующими лошадьми, перед взбучкой, которую устроит мне Корделия, если проснется, спустится и обнаружит меня раньше, чем я доберусь до мамы. Два страха схлестнулись во мне, и я пошла вперед. Корделии я боялась больше, чем ночи.
