В этом многолюдье Журба чувствовал себя очень одиноким. В местном профсоюзе моряков его заявление приняли и пообещали помочь, но это было сказано так неопределенно, что Журба понял: ждать близкой помощи не приходится. Слишком много безработных моряков" Попасть бы на коробку — он бы себя показал. Журба прошел хорошую морскую школу. Он может и матросом, и штурвальным, и боцманом ходить. Была бы работа, а уж он покажет, что значит Максим Журба — русский моряк.
Теплая струя воздуха с запахами жаркого и пива ударила в лицо Максиму. Перед ним было низкое деревянное здание, выкрашенное в зеленый цвет. Над дверью вывеска, полинявшая от времени и непогоды: «Ресторан «Вулкан».
Дверь с шумом распахнулась, и на тротуар вывалился верзила в разорванной на груди тельняшке. Обнаженные руки были синими от многочисленных татуировок. Человек волочил по земле тужурку, в другой руке была фуражка. Красное опухшее лицо с бессмысленным взглядом блеклых глаз исказилось гримасой. Пьяный прохрипел:
— Ай гоу ту шип[6]
Аи гоу ту шип (англ.) – я пошел на корабль...
Чуть не сбив Журбу с ног, пьяный поплелся к причалам. Максим догнал моряка, натянул ему на плечи тужурку и дружески хлопнул по спине.
— Ну, топай, камрад. Трошки перебрал!
Журба медленно вернулся к ресторану, пошарил в кармане пальто: на ладони оказалось несколько никелевых монеток и скомканная радужная бумажка.
— Не густо, Максим Остапович, — усмехнулся моряк и подкинул на ладони деньги. — Двадцать центов и пять иен.
Он помрачнел, сунул деньги в карман и быстро зашагал прочь. Он не может рисковать последними грошами. Без еды пока обойдется, а без табака — нет. Как бы сейчас кстати была затяжка. Рот его наполнился слюной...
Журба не сделал и двух шагов, как сзади послышался гортанный голос.
— Максима... капитана... маманди[7]
Маманди (кит.) —подожди (кит.). мало-мало... Жулба...
Моряк оглянулся. К нему с робкой улыбкой бежал китаец в широкой синей кацавейке с разрезами и в таких же ватных штанах, туго перехваченных у щиколотки. Бутсы на толстой подошве были ему явно велики. Из-под рваной меховой шапки на Журбу радостно смотрели горящие глаза. Медное скуластое лицо, освещенное улыбкой, показалось Максиму знакомым. «Кажется, встречались».
Китаец быстро-быстро заговорил:
— Сдластвуй, Максима. Твоя моя знай.
Журба вынул изо рта трубку, почесал мундштуком небритую щеку.
Знакомый, что ли?
Моя Ли Ти-сян... — улыбался китаец, часто кивая головой.
— Фу ты!.. Лешка! — в свою очередь обрадовался Журба, хотя смутно помнил китайца. — Не узнал я тебя. Выходит, и ты здесь?
— Моя здеся, — еще быстрее закивал китаец. — Твоя какой пароход ходи?
— На мели сижу, Лешка, — помрачнел Журба. — А ты?
— Моя работа нет, — и он горестно покачал головой.
Моряк понял, что китаец такой же одинокий, бездомный человек, как и он.
Было видно, что Ли Ти-сян особенно рад встрече. Журба вспомнил, что китаец вкусно готовил.
— Добрые ты, Лешка, манты[8]
Манты — китайское блюдо, род пельменей варил.
Он не замечал, что Ли смотрит на него внимательными, умными глазами. Это был взгляд человека, много пережившего и повидавшего. Осунувшееся лицо Журбы, пересохшие губы, лихорадочный блеск глаз — все говорило Ли Ти-сяну о том, что его друг находится не в блестящем положении.
— Ходи мало-мало кушать, — снова заулыбался китаец и сделал приглашающий жест в сторону ресторана. — Моя шибко хочу кушать. Мало-мало сиди, говори...
Журба качнул головой.
— С деньгами, Лешка, туговато. Остатки на табачок да на ночлег берегу. Ли Ти-сян быстро, стараясь не обидеть моряка, проговорил:
Моя твоя угощай... Моя чена ю![9]
Ч е н а ю (кит.)— деньги есть
Нет, браток, не дело переходить на твои харчи. — Максим подумал: «Не хватало еще, чтоб я тебя объедал. У самого, наверное, грошей не больше моего».
Моя твоя шибко проси ходи, — прижав руки к груди и низко наклонившись, повторил китаец, и в его голосе зазвучали такие умоляющие нотки, что Журба смутился:
Ну, спасибо, друг!
Они вошли в маленький коридор с заплеванным полом. Гардероб не работал, и моряки прошли в полутемный зал с низким прогнувшимся потолком, который поддерживали деревянные колонны. Гул голосов, звон посуды, обрывки песен и ругань — все это мешалось в синеватом кухонном чаду.
Найдя в углу у окна, выходящего в сторону гавани, свободный столик, друзья сели. Журба сдвинул на затылок фуражку, открыв начинающие редеть и поблескивающие сединой каштановые волосы. Ли Ти-сян снял шапку. Его черные блестящие волосы были гладко зачесаны назад и на затылке переходили в косу с вплетенной красной ленточкой. Лицо с выдающимися скулами было гладким, без единой морщинки. Только по губам и глазам можно было догадаться, что китаец примерно ровесник Журбе: он, как и все коренные жители Азии, медленно старел лицом.
