Если верить этим глазам, у него не было никаких желаний. Да и вообще, возникали у него когда-нибудь хоть какие-нибудь сокровенные, неистовые желания? Желал ли он чего-нибудь всем сердцем, кроме, разумеется, победы на всеяпонских соревнованиях?
Он уже вплотную приблизился к совершенству, не был обделен ни славой, ни почетом, высокое мастерство стало его второй натурой; тем не менее казалось, что он постоянно пребывает в некоем оцепенении. Он создал мир, где сумел достигнуть предельной прозрачности, но раз за разом продолжал загонять самого себя в угол. Не поверить этим безучастным, лишенным даже намека на желание глазам было невозможно.
Маска отбрасывала тень на вспотевшую переносицу и брови, под которыми сквозь жаркую, влажную пелену дыхания, как два кристалла ледяного разума, сияли глаза. Ни лоснящаяся кожа молодого лица, ни запах потного тела не могли нарушить равновесие, заслонить свет, струящийся из этих глаз. Это были глаза молодого лиса, который пристально изучает незваного гостя.
Меч наискось завис у Дзиро над головой. Поддерживающая снизу сила легко вытолкнула его вверх, и он плыл там, как косой месяц в вечереющем небе. Выставив левую ногу немного вперед, а правую, наоборот, сдвинув назад, Дзиро, словно взведенная пружина, стоял неподвижно, глядя на противника. Но вот медный нагрудник чуть заметно повернулся навстречу удару, и луч света зажег на гербе золотые острые листья горечавки, растянутые вправо и влево.
Кокубу Дзиро вмещал в себя все, что может или не может произойти в следующее мгновение, – целый предсказуемый, напряженный, молчаливый мир. Все его бытие сосредоточилось в этом моменте, вот она, настоящая жизнь, – в другое время он почти и не существовал. Это было так, потому что он верил, что это должно так быть.
«Каково это – жить только в особые, отдельные минуты? Удается ли ему как-то соединять их между собой? Что, если нет?» – с содроганием подумал Мибу.
Нацелив меч прямо в глаза Дзиро, Мурата медленно заходил слева.
Ни ветерка; такое ощущение, что зал занавешен гардинами – темными, тяжелыми. Здесь не осталось ни глотка воздуха. Жара уподобилась острию серебряной иглы.
Мурата сместился еще левее. Поменяв позицию и стараясь сохранить стойку, его тело двигалось, словно преодолевая внутреннее трение.
Навстречу этому шероховатому, скрипящему, как песок на зубах, движению с бешеным напором устремился меч Дзиро.
Он ринулся вниз по собственной воле. И когда Дзиро вскрикнул, Мурата, все еще зачарованно глядящий вверх, почувствовал, как меч с характерным стуком обрушился на его нагрудник.
Мибу с облегчением отвернулся. Наблюдать за этим поединком было для него слишком большим напряжением. Сквозь распахнутые настежь двери спортивного зала он увидел переливающуюся на солнце полоску моря.
«Если вы обращаете на него внимание, значит не полностью выкладываетесь на тренировке», – вспомнил он слова Дзиро, сказанные в самом начале.
Пароход, на котором плыл Киноути, должен был прибыть около часу дня. На расписание особо полагаться не приходилось, поэтому Дзиро, Ямагиси и Мурата вышли из Энрюдзи сразу после обеда.
Пароходная пристань находилась на южном краю залива Отаго – по эту сторону туннеля, но пешком получалось приличное расстояние.
Остальные коротали время в жарком влажном воздухе главного зала.
Дышать было нечем. Со всех сторон раздавалось пение вездесущих цикад.
Их было тридцать пять, полуголых, усталых, большинство просто лежали на татами, кто-то сидел у окна, кто-то играл в карты. Одно окно почти полностью заслоняли листья платана, прозрачные в ярком солнечном свете.
По голым спинам струился пот. Лениво ходили взад-вперед круглые бумажные веера. Блики света играли на молодой коже, скрытые под ней мышцы волнистым рельефом напоминали корни деревьев.
Алтарь с золотой статуей Будды стоял в дальнем конце зала. Он утопал в дневном полумраке, тускло мерцали ажурная позолота и золотые атрибуты.
Молодым людям надоело развлекаться, ударяя в «деревянную рыбу»[17]. Отупляющая усталость, которая лишала их дара речи в первые дни тренировок, уже не валила с ног. Во время отдыха они лежали или сидели, берегли силы; и сила накапливалась в них, как дождевая вода в подземном бассейне.
Кагава сидел в углу, прислонившись к стене, и наблюдал за товарищами. Он отдавал должное Дзиро, понимая, что не каждому под силу тянуть на своих плечах такой лагерь. С тяжелым сердцем он признавался себе, что Дзиро обладает всеми качествами сильного лидера и при этом не забывает уделять пристальное внимание мелочам.
Кагава не мог объяснить себе, зачем участвовал в этих тренировках. Разумеется, он хотел перед всеяпонскими соревнованиями потренироваться, улучшить технику. Но собственная молчаливая покорность была ему противна. В течение последних дней – это стало для него неожиданностью – он не мог устоять перед улыбкой Дзиро и раз за разом подчинялся той мощи, которая чувствовалась во взгляде капитана. И вот уже прошло восемь дней.
Вдруг его охватила ярость, он чуть было не запел для разрядки, но не знал подходящих песен, и вместо этого хрипло выкрикнул:
