Мибу хорошо разглядел это со своего места. Дзиро стоял, опустив голову и глядя в землю, будто не знал, куда деваться от стыда. Мибу показалось, что гордый, светлый взгляд Дзиро в эту секунду неожиданно перешел к Кагаве.
Кроме Кагавы, никого не наказали. Киноути больше не упоминал это происшествие. Новички решили, что Кагава, которого никто особо не любил, чтобы понравиться и стать популярным, перешел некую границу. Его никто не жалел. Когда дневной рейс отправлялся из порта, никто не пошел его проводить. Все тренировались.
После ужина Мибу вышел во двор подышать свежим воздухом. Прогуливаясь, он заметил в темноте на каменной лестнице фигуру около ворот. Это был Дзиро.
На небе сияли звезды. Дневная жара все еще витала над садом, таилась меж деревьев, пряталась в густой траве. Воздух наполнял звон насекомых.
Мибу подумал: «Подойти к нему или нет?» Но Дзиро сам позвал:
– Эй, Мибу…
Было слишком темно, чтобы разглядеть его лицо.
– Да?
Дзиро заговорил было, но осекся.
– Послушай, Мибу, – опять начал Дзиро, снова называя его по имени. – А ты ходил с ними на пляж?
Мибу предстояло сделать выбор, который рано или поздно все равно встал бы перед ним. Он должен был доказать Дзиро, что он – это он, Мибу, и больше никто. Это было очень тяжело, ведь чтобы отстоять свою независимость, ему предстояло солгать. Он с отчаянием посмотрел на Дзиро. Но взгляд его потерялся, заплутал в темноте. На мгновение ему почудилось, что он вернулся в фехтовальный зал и чувствует беспомощность своего меча, напрасно рассекающего пустоту после того, как его атаку отбили.
– Да, – ответил Мибу.
– Значит, ходил? – упорствовал Дзиро.
Но Мибу уже переступил грань, и в нем пробудилась та непоколебимая решимость, которой он научился у Дзиро.
– Да! – радостно ответил он. И впервые за все время ощутил, что сошелся с Дзиро на равных, лоб в лоб.
Второго сентября устроили праздник в честь последнего дня в лагере. Первый раз им позволили курить и пить. Киноути показал целое представление – мяукал, как кошка, и лаял, как собака. Потом все хором спели университетский гимн и одну старую двусмысленную песенку времен Реставрации Мэйдзи[19].
Дзиро не пил. В своем обращении в начале вечера он и намеком не упомянул случай с купанием, зато похвалил всех за упорство, выносливость и боевой дух.
– Вы все постарались на славу. Глядя на ваши лица сейчас, в последний вечер, я чувствую, что вы пусть немного, но изменились за эти десять дней. Даже лицо человека меняется, если он отдал всего себя достижению цели. Я считаю, что мы обязательно победим на соревнованиях, иначе и быть не может. Надеюсь, наш тренер согласится со мной. Но самая большая опасность – думать, что, раз мы покидаем спортивный лагерь, можно расслабиться и бездельничать. Я прошу вас постараться и сохранить до всеяпонских соревнований ту отличную форму, в которой вы сейчас находитесь. Как? Я верю, что вы найдете лучший способ это сделать.
Разумеется, выступление встретили бурными аплодисментами, но Мибу оно показалось каким-то скучным, бессильным и заурядным для такого человека, как Дзиро.
Праздник продолжался. Пока студенты показывали разные сценки, Дзиро куда-то исчез. Один из членов клуба сказал, что видел, как тот вышел из монастыря в фехтовальной форме, с защитным щитком на груди и с бамбуковым мечом.
Дзиро часто занимался один. Ему требовалось это всякий раз, когда он испытывал душевную слабость – упадок духа ниже того уровня, который он постоянно в себе поддерживал, на голову превосходя тех, кто его окружал.
Так или иначе, никто не придал этим словам большого значения. И только ближе к полуночи, когда Киноути объявил, что праздник окончен, и отправил всех спать, вдруг оказалось, что Дзиро так и не вернулся, и все не на шутку взволновались. Так как он не пил, надеяться, что он лежит пьяный под каким-нибудь кустом, не приходилось.
Киноути распорядился разделиться на три группы – по числу имеющихся фонариков – и выйти на поиски. Искали на территории монастыря, на холме и на берегу.
– Кокубу-сан! Кокубу-сан!
Его имя выкрикивали по очереди, и чем дальше, тем тревожнее звучали голоса зовущих.
Примерно через час группа, в которой был и Мибу, обнаружила Дзиро в перелеске на вершине холма над монастырем. Луч фонарика выхватил из темноты нагрудный щиток, поблескивающий черной лаковой поверхностью. Отливал золотом герб в виде двулистной горечавки.
В темно-синей форме – бамбуковый меч зажат в руке – Дзиро лежал лицом вверх. Мертвый.
