Как-то вечером мы – я, родители и бабушка – возвращались домой из модного ресторана в центре Токио. Бабушка редко выбиралась из дому, и мы устроили небольшую автомобильную прогулку, чтобы она в этот осенний вечер полюбовалась огнями города. Взрослые сидели сзади, я же занял место рядом с шофером и в полной мере наслаждался видом из окна. Все, что проплывало сейчас за окном, было мне знакомо, но никогда раньше не выглядело таким привлекательным. Скопления мигающих неоновых вывесок, сияющие витрины; каждая в отдельности не представлялась чем-то особенным, но все вместе они жили общей жизнью – жизнью гигантского фантастического фейерверка, который не меркнет до конца, но словно бы парит в воздухе, постоянно и нежно мерцая.
Я вспомнил выражение «призрачное перепутье»[22], которое мы проходили в школе. «Да, – решил я, – „призрачное“ – подходящее слово. До того как люди, даже те, что живут здесь, успеют это заметить, улица превратится во что-то совсем другое. Сегодняшняя и завтрашняя улицы – не одно и то же».
Тут я заметил огромное, похожее на пароход здание. В отличие от других зданий с их кричащими фасадами и фонарями, оно представляло собой простое белое строение, которое словно бы плыло сквозь дымный темно-лиловый вечер. Вдруг его накрыла какая-то большая тень, и оно качнулось, как если бы и в самом деле плыло по воле волн. Я восхищенно смотрел на это, прижавшись лицом к окну.
– Кэй-тян, я смотрю, ты в восторге от Гиндзы! – звонко рассмеялась мама, нарушив царившую в машине тишину.
Бабушка тоже засмеялась.
– Главное – не перебарщивать с восторгами, а то потом проблем не оберешься, – сказала она.
Отец фыркнул, не вынимая сигару изо рта. Я ничего не ответил и, застыв на переднем сиденье, следил взглядом за цепочками проносящихся за окном фонарей. Машина, описав большую дугу, повернула направо.
Здесь уличное освещение было тусклым. Охваченный чувством невосполнимой утраты, я бросил умоляющий взгляд поверх темных крыш. Еще несколько мгновений я видел световую корону, сияющую над самым высоким зданием, но затем, как тающая под утро луна, она скрылась за крышами и осталось только небо, источавшее слабый, словно первая утренняя заря, свет.
Однажды после уроков – в воздухе уже веяло близкой зимой – я попросил у старосты ключ от кабинета, где занимался литературный клуб: мне нужны были дополнительные материалы для домашнего задания. Открыв дверь, я очутился в царстве пыли – нетронутая, предоставленная самой себе, она лежала на всех поверхностях. В одном из книжных шкафов я нашел «Большой литературный словарь» и, пристроив поудобнее тяжелый том на коленях, погрузился в чтение. Дочитав нужную статью, я понял, что не хочу возвращать словарь на полку, – вместо этого я принялся читать все подряд, пока, очнувшись, не обнаружил, что мягкий солнечный свет, наполнявший комнату, незаметно для меня сменился тусклым подводным свечением.
Поспешно отложив книгу, я покинул кабинет. Внезапно коридор наполнился звуком тяжелых шагов и громогласного смеха, а из-за угла вывернула и направилась в мою сторону группа юношей. Я смотрел на них против света и не мог разглядеть лиц, но догадался, что это старшеклассники из секции регби. Я вежливо поклонился. Как вдруг один из них, чуть не столкнувшись со мной, похлопал меня дружески по плечу и сказал:
– Нагасаки – так, кажется, тебя зовут?
Тот самый голос! И он все так же искрился и будоражил меня. Я посмотрел на юношу, едва сдерживая готовое прорваться слезами чувство.
– Да. Это я.
Компания зашумела.
«О, какой милашка!», «Давай, давай!», «Имура, сколько их у тебя?» – послышались возгласы.
Сделав вид, что не слышит насмешек, Имура ласково приобнял меня за плечи и со словами: «Пойдем-ка со мной, Нагасаки», потянул туда, где располагалась секция регби. Это только подлило масла в огонь, возбужденные приятели Имуры не оставляли нас в покое до самых дверей.
Здесь было так тесно, что мы едва протиснулись внутрь. Но сильнее всего меня поразил запах: густой, сложный и даже в чем-то дразнящий. Он отличался от запаха, какой бывает в залах дзюдо: в нем звучало больше меланхолии и уныния; ошеломляюще резкий, он в то же время казался переменчивым, мимолетным. Этот запах напомнил мне другой – тот, что долго преследовал меня после выкуренной сигареты, не настоящий табачный запах, но мысленный, выдуманный мною.
Меня усадили на расшатанный стул у расшатанного стола. Имура сел рядом. Его стул, на вид гораздо прочнее моего, удовлетворенно поскрипывал от каждого движения. Этот звук, как мне подумалось, придавал всему происходящему определенную солидность. Было холодно, но Имура еще не снял спортивную форму, в которой недавно играл в регби. У него были голые колени, лицо и ключицы до сих пор блестели от пота.
