На следующий день в школе я смотрел на все другими глазами. Но что изменилось? Мне ничего не приходило в голову, кроме вчерашней сигареты. Я вдруг осознал, что мое пренебрежение к одноклассникам – к этим юным спортсменам, втиравшимся в доверие к старшеклассникам, чтобы на переменах обсуждать с ними женщин, – притворство. Почему? Да потому, что теперь мое безразличие к ним сменилось желанием с ними соперничать. И если бы кто-нибудь из одноклассников подошел ко мне и сказал: «Что, Нагасаки, все стишки сочиняешь? – (Они ничего не смыслили в поэзии, поэтому всё, от хайку до верлибра, называли «стишками».) – А сигареты ты хоть раз курил?» Произойди такое, я бы не промолчал, как обычно, опозоренный собственным молчанием, но ответил: «Подумаешь, сигареты. Разумеется, курил!»
Я не понимал, как вышло, что мой вчерашний страх перед наказанием не только не мешает нынешней моей безрассудной смелости, но, напротив, явно усиливает ее. Сегодня перед началом урока естествознания, когда ученики в классе, по обыкновению, боролись за лучшие места – которые, разумеется, находились в последнем ряду, а не в первом, – я не стал дожидаться, пока все усядутся, чтобы, по обычаю, занять последнее свободное место. Вместо этого я припустил со всех ног за одноклассником, который неизменно убегал с утренней линейки первым, чтобы занять лучшую парту. В результате мне досталось второе по удобству место – то есть такое, где можно незаметно и безнаказанно спать. Ученик, который всегда успевал занять его раньше других, увидев меня, сказал с досадой:
– Эй, Нагасаки, ты совсем сдурел? Разве не знаешь, что, если кто тут сидит, его железно вызывают отвечать. Ты, видать, хорошо подготовился сегодня, зубрила.
– Ты что-то сказал, Противогаз? – Я использовал прозвище, которое ему дали старшеклассники.
Он обиделся и отправился в середину первого ряда. К превеликому удовольствию класса, учитель вызывал его отвечать несколько раз подряд.
На большой перемене я даже сыграл с одноклассниками в баскетбол, чего раньше никогда не делал. Впрочем, игрок из меня никудышный – уже к середине игры я прочно застрял на скамейке запасных и ясно почувствовал, что слишком пресмыкаюсь ради этой дружбы со всеми. Я оставил игроков и пошел прогуляться к цветочным клумбам, разбитым на небольшом отдалении от школьного здания.
Большинство цветов уже увяло, остались только хризантемы. Впрочем, их листья тоже пожелтели и пожухли, и на их фоне роскошные соцветия выглядели как-то неестественно. Один цветок – самый бессмысленно сложный – все не отпускал меня: я всматривался, силясь увидеть разом все его части, пока мне не стало казаться, будто бледно-желтые лепестки с нежными продольными жилками раздулись до невероятных размеров и гигантская хризантема не заслонила собой все вокруг. Отовсюду слышался монотонный полуденный стрекот насекомых. Я так долго стоял, наклонившись, что, когда наконец-то распрямился, голова у меня слегка закружилась. Я до того увлекся рассматриванием хризантемы, что позабыл обо всем на свете, и теперь меня охватил жгучий стыд. Во-первых, во время прогулок по лесу, которые я очень любил, еще не случалось такого, чтобы какая-то одна вещь настолько завладела моим вниманием, а во-вторых, разглядывать хризантему – не то же самое, что смотреть на пейзаж, и я безотчетно угадывал нечто постыдное в этом занятии.
Спеша обратно к школе, я увидел далеко внизу блестящую в лучах осеннего солнца водную гладь – давешнее болотце. Я разом вспомнил мерные удары звонкоголосого топора, снопы лучей из сияющего облака, и вместе с этими воспоминаниями пришло и воспоминание о том бодром, искрящемся весельем голосе. Грудь сразу сдавило щемящее, но при этом невыразимо умиротворяющее чувство. Было ли дело именно в голосе? Я не знаю. Знаю лишь, что чувство это было сродни тому, которое я испытал тогда, под прорвавшимися сквозь облако солнечными лучами, слившись воедино с безмолвием, память о котором жила во мне с начала времен.
Шли дни, а вместе с ними уходили несвойственная мне наглость, страх и раскаяние. И лишь незабываемый запах сигареты по-прежнему жил во мне. Вопреки ожиданиям, я так и не сумел привыкнуть к нему и с каждым днем ощущал его все явственней, все сильней. Это было мучительно, особенно когда отец закуривал свою сигару и я испытывал то чувство, что обитает на изнанке любого блаженства, – жутковатую тошноту. Я заметил, что вкусы мои за короткое время заметно изменились: теперь всему тихому и неподвижному – тому, что нравилось мне прежде, – я предпочитал шумное и сверкающее – все то, что ранее презирал.
