Профессор заведовал кафедрой японской литературы в университете Сэймэй, имел докторскую степень по филологии и к тому же был известен как поэт. Его научные работы по эзотерической традиции стихосложения, основанные на толковании антологии «Кокинсю»[24], получили широкое признание благодаря тому, что выявили смешанную природу культурных практик того времени. Культура, зародившаяся во дворцах периода Нара[25], постепенно выхолащиваясь, обращалась к народным верованиям, дальше развивалась в русле религиозного мистицизма и в конце концов в период Эдо[26] превратилась в своеобразный культ, причудливо сочетавший синтоистские, конфуцианские и буддийские доктрины. За последние десять лет вокруг профессора возникла целая школа, которая, помимо прочего, исследовала еще одну традицию эзотерического осмысления литературы, восходящую к собранию толкований «Повести о Гэндзи»[27]. Как следствие, лекции Фудзимии по литературе императорского двора периода Хэйан[28] были наполнены соответствующими лирическими отступлениями и густо окрашены средневековым мистицизмом.
В научной работе профессор ценил точность и методичность, но в первую очередь он был поэтом, и мистицизм в поэзии привлекал и очаровывал его сильнее всего. Так, например, рассматривая знаменитую «Загадку трех птиц» из тайного трактата Ки-но Цураюки[29] «О трех деревьях и трех птицах», он провел параллель между птицами, символами трех краеугольных принципов мироздания (
Вокруг профессора роились последователи и поклонники, почитавшие его богом и господином. Они ревниво следили друг за другом, всегда готовые вступить в жестокую схватку за его благосклонность. В таких обстоятельствах нелегко быть справедливым.
Со стороны могло показаться, что в общественной и частной жизни профессор был блистательной фигурой. Однако те, кто знал его лично, считали, что в мире нет человека более одинокого и странного, чем Фудзимия.
Профессор не прилагал никаких усилий, чтобы хоть немного улучшить свою неказистую внешность. В детстве после травмы у него развилось косоглазие, а вместе с косоглазием – чувство неполноценности, что отчасти объясняло его замкнутый и мрачный характер. Время от времени он шутил с близкими и даже выказывал безудержную радость, сродни возбуждению внезапно расшалившегося болезненного ребенка, но и это не могло сгладить неприятного осадка оттого, что этот человек явно прекрасно осознает свою несообразность, словно получил не по размеру большие для крошечного тела крылья, и ни на секунду не прекращает скрупулезный самоанализ.
У профессора был тонкий высокий голос, почти сопрано, который в минуты сильного напряжения звучал как металлический колокольчик. Даже те, кто постоянно находился рядом с ним, не могли угадать, когда он впадет в ярость и что именно выведет его из себя. Иногда во время лекций он ни с того ни с сего, без всякого объяснения, выгонял какого-нибудь студента из аудитории. А потом выяснялось, что ему просто не понравился красный свитер бедолаги или что тот чесал голову карандашом, отчего на парту сыпалась перхоть.
В свои шестьдесят профессор в душе оставался все таким же нежным, слабым и по-детски ранимым. Он знал, что из-за этой своей особенности может лишиться уважения и почета. Знал и боялся этого и потому тщательно следил, чтобы слушатели на лекциях неукоснительно соблюдали правила хорошего тона. Но те студенты, кого не интересовали научные достижения профессора, называли его за глаза доктором Нечистосилом.
Вид профессора, шествующего со свитой верных учеников по территории современного университетского кампуса, был столь захватывающим, что эта процессия считалась одной из местных достопримечательностей. В очках со светло-сиреневыми стеклами, в старомодном, плохо сидящем пиджаке Фудзимия шел, раскачиваясь, будто плакучая ива на ветру. Его покатые плечи и мешковатые брюки резко контрастировали с аккуратно уложенными, черными как смоль, крашеными волосами.
Студенты, которые несли его портфель, были одеты в том же старомодном стиле, что и он, – черные форменные куртки с белоснежными стоячими воротничками, которые уже давно никто, кроме них, в университете не носил. В этих черных куртках они походили на стаю зловещих черных воронов. Им не дозволялось – как если бы они находились у постели безнадежного больного – разговаривать в полный голос. Поэтому они беседовали шепотом, и те, кто наблюдал за их шествием со стороны, усмехаясь, говорили: «Ну вот, опять похоронная процессия».
Но разумеется, и у профессора с его свитой существовали свои поводы для веселья.
Вот они проходят мимо группы студентов, играющих в американский футбол, и кто-то из его последователей говорит:
