Переливчатые бледно-зеленые полотнища с малиновой каймой тянулись по небу из края в край, тяжело покачиваясь, словно их встряхивала чья-то невидимая рука. Это работал солнечный ветер — его ураганные порывы со скоростью, исчисляемой миллионами километров в час, достигали Земли и уносились далеко за земную орбиту. Наверное, слабенькое сияние озаряло сейчас и недвижимые марсианские небеса, а уж ядовитая пелена, окутывающая Венеру, пылала неистовым пожаром. На несколько минут Морган почти ослеп: из-за складок пламенного занавеса поднялся сноп ярких лучей, лучи развернулись веером, обшаривая горизонт, и, словно прожектор, ударили ему в глаза. Небесный фейерверк набрал такую силу, что при желании можно было читать.
Высота двести километров; «паучок» карабкался все так же бесшумно и легко. Не верилось, что он покинул Шри Канду всего-навсего час назад. Не верилось, что Шри Канда, да и сама планета Земля все еще существуют — Морган взбирался по чудовищной теснине, сжатый со всех сторон стенами огня.
Иллюзия длилась считаные секунды; затем непрочное равновесие магнитных полей и пришедших извне корпускулярных потоков оказалось нарушенным. Но был скоротечный миг, когда Морган и впрямь чуть не уверовал, что вырвался из бездны, по сравнению с которой даже долина Маринерис — «Великий марсианский каньон» — казалась неглубокой царапиной. И вдруг блистающие утесы километров по сто в вышину сделались прозрачными, сквозь них проступили звезды. И Морган вновь осознал, что перед ним лишь исполинские световые миражи.
Как самолет, наконец-то прорезавший густую пелену облаков, «паучок» поднялся выше огненного представления. Пылающий туман со всеми его конвульсиями и метаморфозами остался внизу. Однажды много лет назад Морган попал на борт морского лайнера и вместе с толпой завороженных туристов вглядывался с кормы в тропическую ночь и в неправдоподобно прекрасные, взбитые винтами светящиеся волны. Переливы голубизны и зелени, мерцающие внизу под «паучком», по цвету были очень похожи на свечение моря; но там это свечение порождали мельчайшие частицы планктона, а здесь — здесь, казалось, ведут свои игры невиданные чудовища, населяющие верхние слои атмосферы…
Он позволил себе на какое-то время забыть о своей миссии и даже вздрогнул, когда настала пора вернуться к действительности.
— Как поживает навесная батарея? — осведомился Кингсли. — По расчету, она иссякнет через двадцать минут…
Морган бросил взгляд на приборную панель.
— Мощность упала до девяноста пяти процентов. А скорость, представь себе, возросла. Было двести «щелчков», стало двести десять…
— Все правильно. «Паучок» почуял, что уменьшилась сила тяжести, — на твоей высоте она составляет девять десятых земной…
Одна десятая — такая потеря веса была, разумеется, незаметной, к тому же он был привязан к сиденью ремнями и одет в легкий, но отнюдь не невесомый скафандр. И все же Морган ощущал какую-то необычную бодрость: уж не от избытка ли кислорода?
Но нет, поступление кислорода в пределах нормы. Надо полагать, это просто возбуждение, вызванное величественным зрелищем. Впрочем, зрелище подходило к концу, сполохи суживались, отступали на север и на юг, к своим приполярным владениям. И еще, быть может, сказывалось чувство определенного удовлетворения — задача, недавно казавшаяся невыполнимой, решалась успешно…
Объяснение представлялось достаточно логичным, но не исчерпывающим. Откуда взялось это чувство радостной, почти счастливой уверенности в себе? Уоррен Кингсли, любитель подводного плавания, рассказывал, что испытывает нечто подобное, когда отдается во власть морской стихии. Морган никогда не разделял восторгов помощника, но, наверное, туг что-то есть… Казалось, все треволнения и заботы остались там, на планете, укрытой за ажурными хитросплетениями северного сияния…
Звезды, отступившие было под натиском таинственного гостя с полюсов, вернулись на свои привычные места. Морган вновь направил зеркало в зенит; он не надеялся на немедленную удачу, а все-таки — что, если башня уже видна? Но видны были, и то благодаря последним слабым отблескам сияния, лишь несколько метров узкой ленты, по которой стремительно и плавно бежал «паучок». На этой ленточке сейчас в буквальном смысле слова висели его собственная жизнь и семь других жизней. Скорость не ощущалась — поверхность ленты была предельно ровной, и никакая фантазия не помогала поверить, что металл несется под колесами капсулы со скоростью более двухсот километров в час. И тут, словно эта цифра дала мыслям новый толчок, память внезапно вернула Моргана в детство, и он понял причину своего приподнятого настроения.
