— Сереж, пойдем в парке погуляем, — Аля раздвинула тяжелые шторы, и в комнату брызнуло солнце, — погода на улице… А ты все сидишь и сидишь.
Сергей зажмурился от яркого света.
— Ну зачем ты это сделала? Мне мешает солнце. Я работаю.
— Ну пойдем…
— Не хочу. Мне и тут неплохо. Посиди пока тихонько, я скоро закончу. Можешь на кухне телевизор посмотреть. Только потише сделай, ладно?
Аля не ответила. Она стояла у окна и смотрела на улицу. Солнце золотило ее волосы, делая их похожими на светящееся облако… или нимб.
— А мне Леньчик звонил, — тихо сказала она и вздохнула.
— Да? — вяло поинтересовался Сергей, разграфляя бумажный лист на клеточки, — и что же он хотел?
— Чтобы я с ним пошла в кино.
— Ну и пошла бы. Я ж не собственник какой.
Клеточки быстро заполнялись цифрами.
— А я не хочу в кино с Леньчиком! Я с тобой хочу!
Сергей вдруг бросил ручку.
— Алена! Я тебя как человека прошу — не мешай мне! Что ты все время то с Леньчиком, то с Пончиком, то с Блинчиком носишься! У меня научная работа, я занят, а ты торчишь тут и морочишь мне голову! Я из-за тебя сделал ошибку, и теперь мне нужно всю таблицу чертить заново!
— Прости, — еще тише сказала Аля, — я не нарочно… я… я сейчас уйду.
— Постой, — Сергей вскочил со своего места и загородил ей дорогу, — Ну… извини… прости меня… такая уж я грубая скотина. Ты же меня знаешь.
Он обнял девушку.
Аля положила голову ему на плечо и прошептала:
— Пойдем, пройдемся…
— Пойдем.
Они поженились зимой. Была отвратительная погода, вьюга, мороз в пятнадцать градусов… Машина Алиного отца, который привез их к ЗАГСу, завязла в сугробе. Сергей пошел помогать, и, дожидаясь его в холодном полутемном вестибюле ЗАГСа, Аля совсем продрогла в своем тонком шелковом платье. У нее дрожали руки, когда она одевала кольцо на палец Сергею.
А потом она училась ходить по квартире так, чтобы не шуметь — ведь шум мешает работе. В четвертый раз подогревать остывший обед и засыпать под шорох карандаша по бумаге.
И не думать о детях.
«Ребенок будет мешать Сереже, — думала она, — это крики, пеленки, больные животики и шум, шум, шум… А Сереже нельзя отвлекаться.»
Аля ушла в конце августа. Сергей поначалу даже не заметил ее отсутствия. В квартире не стало тише — она давно научилась бесшумно ступать по старому скрипучему паркету. Он только немного удивился тому, что вещи вдруг перестали сами находить свои места.
Потом без нее стало пусто. Но он утешал себя, что все это временно, что еще немного — и его исследования закончатся оглушительным успехом — и тогда, тогда… тогда она снова вернется сюда, и все будет хорошо.
Однажды она позвонила, и они долго молчали в трубку, не зная, какие слова говорить.
— Я выхожу замуж, — наконец сказала Аля, — нам с тобой нужно подать заявление на развод.
— За Леньчика? — спросил Сергей.
— За Леньчика.
— Что ж… твое право.
— Я приглашаю тебя на свадьбу.
— Спасибо…
На свадьбу он не пошел.
И снова стали дни, занятые работой. Бумаги, статистика, формулы, графики. Он чертил, считал, у него ничерта не получалось, а потом вдруг получалось и он с удвоенной энергией врубался в неизведанную область.
Иногда на улице он встречал Алю. Она обычно гуляла в парке. Сначала с коляской, потом с малышом за ручку. Сергей кивал ей и проходил мимо. Было очень трудно признаться себе, что это его как-то трогает, поэтому он считал, что абсолютно равнодушен и к Але, и к ее ребенку (соседка сказала — дочка…).
И наконец наступил тот день, которого он ждал. Бумажный лист лежал перед ним, и на этом листе было то, ради чего он пожертвовал любовью, семьей, Алей… Формула абсолютного счастья.
О нем заговорили. Сначала тихо, робко — потом во весь голос, его приглашали в газеты, на телевидение и сразу на несколько серьезных научных симпозиумов в разные зарубежные страны. Кто-то из наиболее восторженных журналистов подал идею о Нобелевке, и тут же со всех сторон подхватили на разные голоса: «Да, да! Нобелевка! Именно Нобелевка!» Хотя Нобелевку математикам ведь не дают… Говорили, что в Швеции нобелевский комитет засел за рассмотрение необычного дела с намерением обойти непреложное правило. Мир ждал воплощения Формулы Абсолютного Счастья.
Пухлый конверт Сергей получил на почте, заказным письмом. Все еще было хорошо и радужно, но при беглом взгляде на белый пакет, обленный яркими марками с иероглифами, вдруг что-то екнуло в груди и странно заныло…
Давно он так не работал. Считал, перепроверял, чертил немыслимые кривые. Листки из белого конверта разлетались по комнате, он комкал их в ярости и бросал на пол — а потом подбирал, бережно разглаживал и сверял со своими записями. А к вечеру наконец поверил, что все, напечатанное на этих листочках — правда и истинно японская дотошность не подвела их автора.
Он сгреб со стола все бумаги, смял их в бесформенный ком, отнес на кухню и опустил в мусорное ведро. Потом вернулся в комнату и лег на кровать, лицом к стенке, бездумно разглядывая точки и завитушки на ковре.
И тут зазвонил телефон, резкой нотой врываясь в его молчаливую скорбь.
