– Мне вот иногда кажется, – продолжал Наркес, не обращая внимания на шутку, – что я прожил уже много-много жизней и каждая из них наполнена изнурительной борьбой и изнурительным трудом. Я чувствую себя так, словно я вобрал в себя знания и опыт всех поколений и очень тяжело нести этот груз… Есть какое-то несчастье в слишком большой цели…
Шолпан внимательно взглянула на мужа, словно впервые увидела его. Наркес задумчиво смотрел перед собой. Даже в годы жесточайшей его борьбы она не слышала от него таких слов, такого признанья, как сейчас, в момент наивысшего его могущества. Не проглядела ли она его за бесчисленными домашними заботами, за всеми своими лекциями и нарядами? «Не слишком ли дорогой ценой пришла эта победа?» – невольно промелькнула мысль.
– Тебе надо отдохнуть, – мягко сказала она вслух. – Ведь ты никогда толком не отдыхал. В этом году тоже не удалось: был рядом с матерью. Поедем мы с тобой летом на берег Черного моря» Расула возьмем с собой, чтобы не беспокоиться о нем. Отдохнешь, забудешь про монографию, про Институт, про работу… Представь себе, – мечтательно продолжала она, – берег моря… песок… тысячи отдыхающих на песке… Все лежат разморенные, ленивые, словно первобытные существа. И мы среди них…
– Это было бы здорово, – ответил Наркес. – Даже сказочно здорово… – задумчиво повторил он.
Они сидели, предаваясь радужным мечтам о летнем отпуске, когда раздался звонок у двери номера. Шолпан встала с места и открыла ее. Это были новые посетители-иностранцы с переводчиками.
Вечером десятого дня супруги находились в номере одни. Мысли о доме и о Расуле беспокоили их. Чтобы немного отвлечься от них, Наркес подошел к телевизору и, меняя каналы, стал искать интересную передачу. На экране мелькали столицы стран мира, исступленно играли на инструментах бородачи из джазового оркестра, страстно выступали политические лидеры, болгарские и индийские певицы сменяли друг друга.
– Поставь на Алма-Ату. Узнаем, что происходит дома, – сказала Шолпан.
Наркес переключил телевизор на Алма-Ату. В многоярусном переполненном слушателями зале Большого театра шел праздничный концерт. На сцене выступала певица. Изображение ее понемногу стало приближаться. Удивительно чистые и нежные звуки заполнили вдруг комнату. Они то стремительно взлетали вверх, то рассыпались соловьиной трелью, то после самых замысловатых переливов долго трепетали в воздухе, словно вот-вот готовы были оборваться и неожиданно снова переходили в мелодию.
– Айша! – одновременно воскликнули Наркес и Шолпан и припали к экрану. Это был казахский соловей, великая певица Айша Метенова. Редкая красота ее невольно привлекала к себе внимание. И пела она песню «Соловей». Голос ее трепетал на недоступных высотах, стремительно падал вниз и снова с величайшей виртуозностью и быстротой ликовал в сложнейших перепадах и переливах мелодии, словно певица упивалась могуществом своего уникального искусства. В последний раз голос ее рассыпался чарующей соловьиной трелью, взлетел с молниеносной быстротой вверх и, дрожа на высоких нотах, замер. В наступившей тишине взорвалась буря аплодисментов. Потрясенные, Наркес и Шолпан долго не могли ничего произнести. Сюда, в далекий Стокгольм, Родина и казахский народ посылали весть о себе и словно поздравляли их своей пламенной песней. На глазах у Шолпан блестели слезы. Было видно, что она вот-вот готова заплакать. Беззвучно что-то шептал и Наркес, чувствуя огромный комок, подступивший к горлу. Когда аплодисменты стали понемногу утихать, на сцену вышел конферансье и торжественно объявил:
– Народный артист СССР Юстас Банионис исполнит песню «Высокое небо над нами!».
Зал снова зааплодировал. Супруги радостно переглянулись.
По всем центральным каналам радио и телевидения Москва передавала концерт заслуженных мастеров искусств всех республик. До поздней ночи слушали Наркес и Шолпан в их исполнении песни Родины. Когда концерт окончился, острое чувство тоски по Родине охватило их. Чувство это появилось внезапно, оно летело к ним на незримых крыльях мелодий родной земли, затем, многократно усиленное ими, стало довлеть над ними. И точно так же, как пожилая Шаглан-апа, выросшая на берегу озера Саралжин, часто пела песню «Белый Яик» и всю жизнь тосковала по родной земле, точно так же ее дети, выросшие и повидавшие другие страны, тосковали сейчас по великой и необъятной своей Родине. Супруги долго сидели молча. Наконец Наркес прервал молчание.
– Я думаю, – тихо и раздумчиво, словно самому себе, произнес он, – что дома у себя мы не всегда задумываемся о том, чем является для нас Родина. За будничными делами и заботами, при виде отдельных крохотных недостатков, от нашей собственной близорукости не всегда полностью осознаем мы это великое священное чувство. И только за рубежом начинаешь понимать, чем является для тебя Родина… – Наркес замолчал и через некоторое время снова проникновенно продолжал: – Придут еще бесчисленные поколения, будут среди них самые разные люди, разные по интеллекту, образованию, жизненным и другим воззрениям, но вечно великой будет Родина…
