– Увидишь, – загадочно усмехнулся Вадька, принимая из рук Саляма некогда красивый, а теперь перепрелый бювар с украшенной жемчужиной защелкой.
Катька с любопытством уставилась на папку.
Машина вылетела из города и свернула на узкую ленту проселка.
Деревенька в петле речного изгиба была как на картине: беленые хаты под золотистыми соломенными стрехами, трогательно-розовые в лучах закатного солнца. Караван телег, проседающий под тяжестью добычи, лакированные брички, заваленные сеном, в котором спали заросшие и обтрепанные мужики, ощетинившиеся пулеметами тачанки тянулись вниз по дороге.
– Гей, народ, есть кто живой? – Низкорослый всадник натянул поводья тяжело поводящего боками белого жеребца.
Тишина в деревне стала еще глубже, словно за плотно закрытыми ставнями затаили дыхание.
– Батьку, а ежели я гранату, к примеру, кину, может, кто и найдется? – привставая на козлах брички, предложил Сенька, а сидящая рядом с ним скрюченная бабка, до глаз замотанная в обобранное с помещичьих домов тряпье, сипло расхохоталась.
– Ну чего вам? – Из-за ближайшего тына поднялся лысый как коленка дед и подслеповато уставился на пришельцев блеклыми водянистыми глазами.
– А чего это у вас тут – будто вымерла деревня? – Атаман подобрал поводья нервно прядающего ушами жеребца.
– Ну дык, сперва пришли белые, комитет бедноты повесили во главе с председателем, всю деревню перепороли, что помещичью землю меж собой поделили, хлеб забрали. Потом пришли красные, всех, кто побогаче был, разом с шинкарем да лавочником расстреляли, деревню перепороли, что на ихнюю «продовольственную кампанию» зерно не сдаем, что оставалось – забрали. А вы кто будете? – с усталым равнодушием спросил дед, и ясно было, что, если его прямо сейчас потащат хоть вешать, хоть расстреливать, он даже умолять не станет.
– Григорьев, атаман всей Херсонщины и Таврии, единственный защитник трудового народа! – избоченился в седле Григорьев. – Вот тебе, деду, от щедрот, чтоб знали: армия атамана Григорьева не берет у селян, а дает! – Он вытащил из-за пазухи стопку денег и сунул ее старику. Дед равнодушно поглядел на разномастные купюры, но все же спрятал в шапку.
– Диду, нам бы коней напувать та себя нагодувать! – скороговоркой выпалил григорьевец, накрест перепоясанный пулеметными лентами. – Та шоб без жмуров! – Он неодобрительно покосился на болтающийся на колодезном журавле труп.
– Чистый колодезь там! – Дед махнул рукой и, не оглядываясь, убрел в хату.
– Покажем селянам, какие они, настоящие крестьянские трудовые отряды! – С телеги посыпались мешки с хлебом и сахаром, штуки сукна, связанные шнурками дамские ботинки и офицерские сапоги. С другой с грохотом свалили жестяную бочку, с шутками и прибаутками скрутили крышку – от бочки удушливо запахло греческой водкой. Из ближайшего двора, ковыляя, выбрался однорукий колченогий мужик, принял чарку уцелевшей рукой, выпил, крякнул, вытирая усы… Из другого двора робко выглянула женщина, воровато, как сорока, ухватила валяющиеся в пыли меховые боты. Дичась и прижимаясь друг к другу, тощие и словно навек испуганные ребятишки окружили мешок с хлебом.
В котлах уже кипел кулеш, григорьевцы распрягали лошадей, наливая им поилки и то и дело с хохотом выплескивая ведра друг на друга, детишки то выбегали из домов, то вбегали обратно, прижимая к груди буханки хлеба или завернутый в тряпицу сахар, протяжно взвизгнула гармошка и несмело засмеялась женщина… Сенька чмокнул губами, и запряженная крестьянскими битюгами бричка покатила следом за вереницей крытых возов, тянущихся к околице села.
– Куда прешь?! – Григорьевец, тот же самый, что под Елисаветградом грозил им из опечатанного вагона бронепоезда, поднялся на возу и погрозил Сеньке винтовкой.
– Нужен ты мне больно! – скривился Сенька, заворачивая свою пару в сторону. Словно невзначай его бричка расположилась между обустраивающимися в деревне григорьевцами и вереницей возов. Закутанная в тряпье бабка с кряхтеньем и оханьем сползла с облучка и заковыляла вокруг, складывая костерчик. Из брички спрыгнул разномастно обряженный парень, попытался было подать руку рыхлой девахе, обмотанной широким теплым платком, но тут же равнодушно отвернулся и отправился распрягать коней. Веселье в деревне набирало обороты, то и дело клацала крышка жестяной бочки с водкой.
Всех буржуев на Кавказ Аннулируем! И сафьянные ботинки, Ух! да реквизируем!.. – швырнув шапку в паль, заорал уже пьяный григорьевец.
– Вот это и есть, безусловно, самое важное дело, – вешая над костром котелок, пробормотал Джереми.
– Кошеварьте да помалкивайте, а мы с Алькой прошвырнемся, послухаем, чего делается. – Сенька кивнул старухе, и та, не оглядываясь, заковыляла между пляшущих в темноте пятен походных костров. Со всех сторон слышался пьяный хохот, орали песни…
