Две тени скользнули сквозь сумрак. Сидящий на крыльце часовой даже головы не повернул, прихлебывая из жбана, принесенного заботливыми побратимами. Надвинув шапку на нос, Сенька привалился к стене под окном хаты, Альбина принялась возится в запущенном садике, без разбору дергая что сорняки, что подсохшие стебли, что живую поросль.
– С одной стороны красные, с другой – белые, обложили нас… – донесся из окна тоскливый голос.
– Вот где у меня что красные, что белые! – Голос Григорьева звучал хмельной бравадой. – Ихний Ленин уже за Урал тикает, разом с Деникиным, кто швидше добежит!
– Это ты, батько, хлопцам рассказывай, а ни нас, ни себя не дури! – перебил его злой голос. – К Петлюре уходить надо.
Из окна донесся грохот, и копошащаяся на огороде Альбина от неожиданности выдрала торчащий у тына лопух…
– Смерти моей хочешь?! – рыкнул Григорьев. – Твоему Петлюре хлопцы мои нужны да оружие, а меня в расход?
– Батька, тебя что красные в расход, что белые…
Из окна снова раздался грохот, а потом хлюпанье – сдается, кто-то утирал кулаком расквашенный нос.
– Ты, атаман, поступай как знаешь, а я ухожу, и тех хлопцев, кто со мной до Петлюры захочет, забираю! – снова донесся злой решительный голос.
Из окна опять загремело, похоже, там опрокинули стол… и настала тишина, в которой отчетливо донеслись щелчки взводимых курков.
– Надоело в адъютантах ходить, Юрко[71]? – наконец процедил Григорьев. – Самому покомандовать охота? Что ж, ступай себе. Поглядим, как тебя Петлюра встренет.
– Оружие и припас разделим, – бросили ему в ответ. – И возы…
– Возы не замай! – Голос Григорьева потяжелел. – Не тобою взято, не тебе и делить. Сунься только – до Петлюры не дойдешь, тут ляжешь!
– Да подавись… – Затопотали шаги, и на крыльцо хаты выскочил человек. Скользнул взглядом по копошащейся у тына старухе, а может, и вовсе не разглядел ее в темноте. И торопливо зашагал по сельской улице.
– Слышь, батько… А ежели Тютюнник все ж таки до тех возов полезет? – после долгого молчания донеслось из окна.
– Хиба ж он атаман, ваш Тютюнник? – с истерической лихостью гаркнул Григорьев. – Хиба ловил он степового волка, хиба глядел ему в лютые очи? Тьфу, что он может?
– Не плюй в хате, атаман, – сумрачно ответили ему. – И под тобой уже два коня полегло, не быть бы третьему.
– Ничего, атаман Григорьев еще повоюет! А к возам еще охрану приставь.
Сенька кивнул Альбине и ужом скользнул в сторону.
– Значит, Тютюнник отделился. – Лицо Эльвиры выражало бы досаду, если б ее можно было рассмотреть сквозь тщательно размазанную грязь.
– Нам-то что за дело? – Сенька мешал в котле и искоса наблюдал за сменяющимися у возов часовыми. – Алька вот куда-то запропастилась, поискать ее разве? – он встревоженно оглянулся на пылающую кострами, пьющую и гуляющую деревню.
– Она скоро придет, – поторопилась остановить его Эльвира.
– Где ее носит? – Сенька поглядел удивленно.
– By George[72], нетрудно догадаться: сообщает, что Тютюнник увел людей к Петлюре, – сухо усмехнулся Джереми. – Или вы до сих пор не поняли, что наши очаровательные мисс продолжают работать на красных?
– О, так пущай ваши атамана и перестренут? Самим убивать не придется? – воспрянул Сенька.
– Сомневаюсь, что они узнают… достаточно быстро. – Эльвира смутилась.
– Связь с большевиками не слишком надежна?
– Вам что за печаль, мистер агент Сиднея Рейли? – огрызнулась Эльвира.
– Кем я только не побывал за это время: и медвежатником, и ремонтным рабочим, и жидом, и даже в большевизме меня подозревали… Когда ж я снова буду собой? – тоскливо ответил Джереми.
В темноте над деревней медленно расползался черный дым – где-то уже полыхал сарай. Сквозь визг гармошки и пьяные вопли было слышно, как истошно кричит женщина.
Утром вереница возов, окруженных изрядно поредевшими конными отрядами, уходила от выгоревшей до печных труб деревни к Черному лесу[73]. Впереди на белом коне, как всегда, ехал Григорьев. Под глазом у атамана красовался внушительный синяк.
С шумом рухнуло дерево, перегораживая дорогу. Конь атамана перебирал тонкими ногами, пятясь от хлестнувших ветвей.
– Здорово, атаман Васыль! – приподнимаясь в стременах, громко выкликнул Григорьев.
– И тебе не хворать, – после недолгого молчания откликнулся лес, и перед конем появился человек. – Чего скажешь?
– Интересуюсь знать, как вы тут боретесь за свободу трудового народа с чекистами да комиссарами, – избоченился Григорьев.
– Да так и боремся… – лениво протянул его собеседник. – Надысь мои хлопцы с хлопцами атамана Коцура побилися: моя, значит, народная Холодноярская республика супротив его Чигиринской советской.
– Добре вы тут устроились, – протянул Григорьев. – Пока я там с красными да белыми смертно бьюся, по лесам друг дружке чубы мнете? Кто ж вы есть, как не предатели?
За деревьями защелкали затворы… и точно шипастый куст колючками лесная чаша вдруг ощетинилась множеством ружейных дул.
– Ты, Никифор, не репетуй, – усмехнулся Васыль. – Краще кажи: чего надо?
– Разом с вами хочу, – мрачнея, пробурчал Григорьев. – Власть большевистскую гнать.
