– Что лучше уж нас отзывать прямо сейчас. Свертывать экспедицию, пока наше пребывание на Та-Кемте может отразиться только на мифотворчестве одного полиса.
– Но почему? – чуть ли не заорал Гамалей.
– И это вы знаете, Ян. Потому что мы не нашли и, скорее всего, так и не найдем ФОРМУЛЫ КОНТАКТА.
– Я вам в сотый раз повторю то же, что сказал на последнем Совете: мы найдем ее там, – до Кшиси долетела волна воздуха, рассеченного широким жестом, несомненно указующим на непрозрачную стену, – мы найдем ее там и только тогда, когда сами будем там!
– И я вам повторю то же, что ответил Совет: никто не позволит вам экспериментировать на живых людях.
В ответ послышалось что-то вроде нечленораздельного рявканья, снизу взметнулся средней мощности смерч, и Кшисе оставалось только радоваться, что она успела за это время бесшумно отступить на добрый десяток ступеней, стыдливо пряча за спиной ненаглядную свою «Глорию». Радовалась она рано: разъяренный Гамалей, несмотря на кажущуюся тучность, одним прыжком преодолел это расстояние. Удар при столкновении с такой массой, приближающейся к размерам среднего белого медведя, был столь ощутим, что Кшися плюхнулась на ступеньку, а еще точнее – на собственную «Глорию Дей» со всеми ее шипами…
великолепным баритоном на мотив немецкой рождественской песенки «О, танненбаум» пропел Гамалей, простирая мохнатые лапищи и поднимая девушку за отвороты халатика, мгновенно превратившись в прежнего добродушного Гамалея.
– Управы на вас нет, батенька, – ужаснулся снизу Абоянцев, – эдакую ахинею с утра пораньше да во всеуслышание!
Всем было известно, что у начальника экспедиции – абсолютный музыкальный слух и утонченное восприятие поэзии. Это уж Гамалей мог бы и запомнить.
– Поскольку, кроме присутствующих, поднялись лишь петухи, то я рискую попортить слух разве что нашему птичнику, – снисходительным тоном продолжал Гамалей. – И вообще, экспромту позволительно быть глуповатым, не так ли?
И каким это чудом у него так быстро переменилось настроение?
Такой взрыв демонстративной веселости, питаемый нерастраченной начальственной энергией, ничего доброго не сулил, и Кшися сделала слабую попытку освободиться.
Не тут-то было.
– А что это еще за теплично-огородный орден, прелесть моя сливочная, – голос Гамалея, похоже, перебудил уже все четыре этажа Колизея, – вы носите у себя на ягодицах?
Он бесцеремонно повернул Кшисю спиной к себе и принялся выдирать остатки сплющенной «Глории» из хищных махров утреннего халатика. Выдиралось с нитками, и было очевидно, что и с халатиком, как с мечтой о сарафане, придется проститься.
– Цветочек? – проговорил Гамалей с безмерным удивлением. – Стоило с базы тащить…
– Но вы же сами, – не выдержала Кшися, – вы же сами все время твердили, что мы должны быть совершенно естественными, ну, как на Большой Земле. А разве это естественно – все репа да капуста, все для кухни и ничего для души. Разве мы такие? Да что я говорю, вы ведь со мной согласились… И все не возражали… А ночью – вот. Оборвали и сунули под нос.
– Ну, это вы что-то фантазируете, – брезгливо отпарировал Гамалей, мгновенно возвращаясь к своему давешнему раздраженному тону. – Никто ваш кустик тронуть не мог – ни из наших, ни тем более Сэр Найджел или Васька Бессловесный. Ежели желаете, сейчас все спустятся вниз – мы с Салтаном Абдиковичем и спросим.
Кшися замотала головой и сделала попытку незаметно утереться распухшей ладошкой. А действительно, кто мог? Ведь не сам Гамалей. И уж не Абоянцев. Не Меткаф и не Йох… И не Самвел. И не близнецы Наташа с Алексашей. А уж из дамской половины и подавно ни у кого рука не поднялась бы.
И тем не менее. Вчера ее кто-то обрызгал во сне. Чуть-чуть, но на левой руке были непросохшие капельки, а на правой – нет. И самое странное, что это были капельки молока. А три дня назад кто-то подложил ей на столик потерянную зажигалку. Платья ее оказываются иногда примятыми, словно их кто-то перебирал в ее отсутствие. А может – все только кажется?
Она скосила глаза и посмотрела на «теплично-огородный орден», валяющийся на нижней ступеньке лестницы. Ну да. Все, включая измочаленный цветок, ей только показалось. И вообще, чтобы объяснить все эти вышеупомянутые ЧП, ей следует признать себя повинной в злостном сомнамбулизме.
– Пропустите меня, – сказала она смиренно. – Мне еще надо луку нащипать к завтраку.
– Лучок с кваском! – возмущенно завопил сверху Алексаша. – Пошто такой рацион, кормилица наша? Не сойти мне с этого места… ой, простите, Салтан Абдикович, не заметили… Доброе утро!
Близнецы, юные и прекрасные, как Диоскуры, сыпались вниз по наружной лестнице, в то время как Абоянцев поднимался.
– Может, кто-то из них? – вполголоса бросил Гамалей.
Кшися беспомощно подняла кверху розовые ладошки: больше, мол, претензий не имею и иметь не буду. И вообще, пропади я пропадом со всеми моими «Глориями». Вам на вашу начальственную радость. И пошла-ка я в огород.
