Корели так и стояла, прислонившись к дверному косяку и спрятав руки за спиной, пока мобиль мужа не взмыл над садом; тогда она быстро пробежала по той же дорожке, по которой только что проходил Сит, и села в первую попавшуюся машину. Мобиль рванулся так, что ее вжало в губчатую спинку сиденья. Это уже слишком похоже на бегство. Не надо так. Она ведь еще вернется. Она обещала вернуться.
В темном – не всем хочется быть узнанными – вестибюле было многолюдно. Корели быстро подошла к свободному экранчику фона и наклонилась, заслоняя его плечами.
– Би, пожалуйста, – проговорила она, – выйди ко мне.
Би подошла сзади, и Корели вздрогнула, когда та крепко взяла ее за руки:
– Ну что, глупыш, все-таки пришла?
Корели несколько раз кивнула.
Би потащила ее в нишу, и обе уселись на каменную скамеечку, низко опустив голову.
– Не заметил? – спросила Би, разглядывая руки своей подруги.
– Кажется, нет, – ответила Корели. – И напрасно я остановилась на этом. Все надо было кончить еще вчера. Чтобы от меня ничего – ничегошеньки не осталось.
– Успеешь, – сказала Би. – Это никогда не поздно. Я сама когда-то тоже вот так торопилась.
– Пожалуйста, Би, не начинай все с начала. Вчера я тебя послушала, и напрасно.
– Глупыш, это необходимо – говорить, говорить, говорить… Потому что, когда от тебя ничего не останется, ты, может быть, захочешь вернуть все и – не сможешь.
– Но почему же, Би? Ведь ты сама вчера сказала: попробуй сначала изменить только руки; если передумаешь, я сделаю их такими же, как прежде.
– Ничего не возвращается, чтобы стать, как прежде. И руки твои будут прежнего цвета и формы, но они один день были другими. В них навсегда останется память о том, что целые сутки они были гибкими, смуглыми руками южанки. И потом…
– Что – потом, Би?
– Ладно, не будем все сначала.
– Тогда, пожалуйста, Би, сделай меня совсем другой. Чтобы ни одна черточка не напоминала о том, какой я была прежде.
– Нет ничего проще. И все-таки потом… Потом ты, может быть, попросишь меня вернуть тебе твой прежний вид, но будет поздно.
– Ты – о себе, Би?
– Конечно, глупыш. Ведь я вижу его почти каждый день. Он и не подозревает, что я – это я. Сейчас я ему не нужна – ни прежняя, ни нынешняя.
– Значит, все было правильно.
– Ничего не правильно. Все еще можно было склеить. А я поторопилась. Глупо все получилось, сгоряча и вдребезги. Так что подумай еще, глупыш.
– Кто же из нас – глупыш?
– Ты, потому что сейчас ты торопишься.
– Би, пожалуйста, не уговаривай меня больше, потому что сейчас у меня еще есть силы хоть что-нибудь сделать, а скоро и сил этих не будет. Если бы ты только знала, как это страшно – когда ему все равно, абсолютно все равно, что бы я ни сделала. Одна и та же усталая насмешливость. Это равнодушие впитывает все мои силы, всю кровь, всю жизнь. Еще немного – и от меня останется одна пустая шкурка, съежившаяся кожица. Сделай меня новой, Би, я куда-нибудь уйду, спрячусь и, может быть, оживу. Пожалуйста, сделай меня совсем другой.
– Если ему все равно, то зачем же – совсем?
– Потому что ему все равно, пока я с ним. Но когда я уйду, его будет мучить мысль о том, что кто-то другой целует мои руки, и губы, и волосы и дотрагивается до меня – и все другое. И потом, уходить надо совсем – чтобы без случайных встреч, совпадений и неожиданностей в будущем. Раз и навсегда. Не я это придумала и не сейчас.
– Да, – сказала Би, – не ты и не сейчас. Даже когда лист отрывается от ветки или ежик теряет иголку – им больно. Давным-давно люди пытаются расставаться безболезненно, они перепробовали тысячи способов, и этот – всего лишь последний, но не думай, что наиболее удачный. Все равно больно.
– Знаю, – сказала Корели. – Но насовсем – это честнее. И мужественнее.
– И все-таки – подумай еще.
– Нет, Би, пожалуйста, Би, сделай, чтобы это было поскорее.
За спиной бесшумно поднималось тепло, нагнетаемое дверными калориферами, а впереди, по самому горбу уходящей за горизонт дорожки, апатично и безболезненно катилось по острому гравию маленькое вечернее солнышко. Узенький порог – граница домашнего тепла и вечерней пронизывающей сырости. Узенькая полоска, которая уже не твой дом и еще не тот мир, который лежит за пределами твоего дома. А ведь ты выбрал себе подходящее место; ни о чем не думая, ты выбрал себе удивительно точное место – на границе того дома, из которого ушла твоя жена, и того мира, в котором она теперь будет жить без тебя.
Сит вытянул ноги, он сидит на пороге пустого дома, теплые гладкие языки вылизывают ему спину.
Село солнце.
Сит просидел еще долго, и ноги его, длинные, как тени, совсем закоченели на уже покрывшейся инеем дорожке; тогда он встал и сделал несколько шагов вперед, чтобы размяться и согреться, но, перестав ощущать за спиной привычную теплоту жилья, он вдруг разом утратил прежнюю раздвоенность и понял, что нет больше дома, из которого Корели ушла, и мира, который есть все остальное, кроме этого дома, – мира, где она пребывает ныне; он наконец осознал, что то и другое не разделено больше узеньким порогом, – его прежней Корели одинаково не было нигде.
