– Долго там еще? Я женщина слабая, беззащитная, чтоб часами целыми эдакое переводить. И то сказать, отцы города, а собачатся, как на рынке…
– В Та-Кемте не существует свободной торговли, – наставительно замечает Абоянцев. – А что касается лексики, то язык простолюдинов, как ни странно, богаче и поэтичнее…
Низкий звук зуммера прерывает его. Обычный вызов сверху и басок Брюнэ: «Станция „Рогнеда“ вызывает Колизей. На связи „Рогнеда“. Колизей, заснули?»
– Я – в аппаратную, Сирин-сан, мое дежурство! – Наташа срывается с дивана и, приплясывая, исчезает в ребристой нише, словно просачивается сквозь стену. Аппаратная, как и многое другое, расположена внутри Колизея.
Абоянцев смотрит вслед почти что горестно – набрал себе ребятишек, ишь сколько радости с урока удрать…
Сирин Акао в который раз запускает нескончаемую рамочку.
– «Не хочешь ткача – можно подловить и змеедоя, – скороговоркой бубнит Макася, – благо в последнее время они что-то с благоговением подгоняют стада к обиталищу Нездешних. Ежели с благоговением, то пускай себе. Пока». – «Тогда не пойму, отец…» – «А ты потужься, пока мешки таскать будешь. Я тем временем тому хаму, мазиле, новый урок дам – внешние стены размалевывать, как раз супротив обиталища. Пусть глаза пялит, про выкуп не вспоминает. А ежели и впрямь Богам отколется…» – «Как завтра звонить буду, так и шепну старейшему…» – «Я те шепну, хайло змеиное, я те подам голос поперед отца, блево…»
– Дальше непечатное, непроизносимое!!! – за двоих возопил Алексаша.
Гнев или милость? И гнев, и милость. Горе или благо? И горе, и благо.
Раньше такого не было. Уж если приходила беда, то горько было всей семье, бились как могли, терли краски под вечерним солнцем, убегали белить стены с первыми лучами светила утреннего – не ели, завтрак приносили сестры уже позднее, и съедать его приходилось на улице, прижавшись к еще не крашенному забору и прикрываясь сестриной юбкой, чтобы посторонние не увидели сраму – ненасытства окаянного. Рук отмочить не успевали, но выбивались, справлялись с уроком, и начиналась другая пора – блаженство сытости, ненатужной, размеренной работы, и главное – сладчайшего сна, с шорохом недавно выстиранного одеяла и сладким духом луговых трав в свеженабитом тюфяке. Счастье, полное и несомненное, снова поселялось в доме.
Странное дело: раньше его желания возникали только для того, чтобы быть исполненными. Хотел есть – насыщался. Хотел спать – садилось вечернее солнце, и с полной темнотой приходили сказочные грезы. Даже тогда, когда желание превышало меру обычного, он твердо знал, что справится, что снисходительные Боги вложили в его сердце несбыточное стремление лишь для того, чтобы дать работу неиссякаемой изощренности его рук. Так он пожелал себе в жены нежную светловолосую Вью – и не минул еще срок двойных уроков, как верховный Глас уже освободил его от трудов дальнейшего выкупа.
Но только не нужен ему теперь дар Неусыпных…
Перевернулось все, покатилось, и теперь бы не есть, не спать – только знать, ЧЕГО хочется, да так, что утреннее солнце горше полыни, а вечернее – злее терновника.
Ведь не желает же никто и в самый жаркий из полдней надышаться студеной водой из арыка, не желает никто и в самый голодный вечер напиться туманом с лугов… Так почему же тогда тянется взор его к дивно мерцающему колоколу – обители Нездешних Богов?..
– Инебе-ел! – тихонечко, полувопросительно окликнули его.
Он затряс головой, прогоняя неотвязные мысли. Сестренка Апль, мосластая, вытянувшаяся не по возрасту, нескладеныш в одной только нижней юбке, с неприкрытыми плечами, зябла перед ним с двумя лубяными туесками в руках.
– Много набралось?
Вместо ответа Апль присела, так что угловатые коленки оказались чуть не выше ушей, и поставила туески на землю. Каждый был наполнен до краев прозрачными застывшими наплывами пальмового сока. Инебел колупнул выпуклую корочку – сок твердел быстро, через несколько дней его будет и не разгореть, отдавай тогда точильщикам на бусы.
– В жесткий лист заверни да расколоти помельче, а на ночь закопай под теплые уголья. Да предупреди мать, чтобы не разожгла очага, не вынув смолку… Апль!
Он поймал сестренку, уже успевшую перекрутиться на пятке не меньше трех раз, и снова усадил ее перед собой на корточки. Она разом притихла и, угадывая подарок, задышала часто-часто, как ящерка.
– Сейчас, сейчас. – Инебел рылся в складках передника, отыскивая потайной карман. – Не потерял, не бойся…
