– Молодости свойственно верить в идеалы, – криво улыбнувшись, пробормотал Норман.
– Молодости – да, но я родился с душой взрослого человека. Чудес не бывает, и я встречал только отдаленно похожих… Или весьма похожих, как это случилось сегодня. Она была уже порядком пьяна, когда я пришел. Наверное, ее позабавило, что я не спускаю с нее глаз, а может быть, она захотела подразнить кого-нибудь из наших парней… Я в этом не разбираюсь. Короче говоря, она занялась мною. Не пугайся, это означает только то, что она собственноручно пыталась меня споить и целовала после каждой рюмки. Дурачилась. С ее точки зрения, это было совсем не страшно. Но весь ужас в том, что я начал вспоминать… Раньше мне казалось, что я припомнил уже решительно все, что когда-то передумал или перечувствовал ты… Святая наивность! Для того чтобы цепь воспоминаний начала разматываться, надо было потянуть за ниточку. Совсем как в сказке; дерни за веревочку, дитя мое, дверь и откроется… До сих пор мне открывались самые разнообразные двери, кроме одной. Если ты думаешь, что я пьян, то ты ошибаешься – у пьяных слова легко и просто слетают с языка, у меня же не хватает сил… нет, не сил – мужества, чтобы произнести то, что я понял и почувствовал. А это можно выразить самыми обыкновенными словами… Одной фразой…
Рей подошел к столу, немножечко неловко – левой рукой – налил целый бокал божоле, но отпил только один глоток и вернулся на прежнее место. Бокал он поставил на каминную доску все так же левой рукой, не вынимая правую из кармана.
– Это действительно очень просто, – продолжал он, хотя совсем не просто было сочетание его чистого мальчишеского голоса и тех жутких слов, которые он произносил. – Я вспомнил все, что было между тобой и Алин, и понял, что для меня никогда не будет существовать ни одной девушки, как бы похожа она ни была на Алин. Потому что я уже люблю, люблю с первого своего дыхания, с первого своего взгляда, люблю великой, проклятой Богом и людьми любовью… Я люблю свою мать.
– Это невозможно, Рей!
– Это неизбежно. И мне никуда не деться от этого страшного наследства… разве что разбить себе голову.
– Ты сошел с ума!
– А, вот теперь я слышу неподдельный ужас! Как же, оборвется цепь твоего великого Кольца, и тебе придется все начинать сначала… Не так ли? Ты не упустишь добычи, ты начнешь все сначала, ты разыщешь Алин, ты заставишь ее вернуться в твой дом, ты против ее воли сделаешь ее матерью второго монстра, второго выродка, второго такого, как я. Не возражай, лгать мне бесполезно – уж я-то знаю, что ты твердо решил добиться своего не с первого, так со второго захода. Ты знаешь, где искать Алин, и ты не найдешь.
– Чего же ты хочешь?..
– Я собираюсь пристрелить тебя. Как собаку. И не за себя – за Алин, которую ты сделал самой несчастной матерью на земле. За мою Алин.
– Рей! Прекрати эти шутки! Тебя посадят на электрический стул!
– Ну, мне будет что сказать себе в оправдание.
– Пожизненная тюрьма нисколько не лучше, Рей!
– Не все ли равно, если она не хочет больше меня видеть…
– Рей, погоди! Рей, оставь револьвер в покое, ты же не умеешь с ним обращаться!
– Право?
Рей взвесил револьвер на ладони – привычная его тяжесть холодила руку, и он снова ощутил это сотни раз испытанное состояние, когда из глубин памяти всплывает что-то привычное, лишь ненадолго позабытое… Ах да, в армейском тире он выбивал сорок семь из пятидесяти – совсем неплохо для новобранца.
– Право? – повторил он и улыбнулся, как улыбаются детям, забывшим начало азбуки. – А зачем мне это уметь? В свое время ты неплохо с этим справлялся, и, пожалуй, это единственное из всего твоего наследства, за что я сейчас тебе благодарен…
Генрих поднялся по ступеням веранды. Типовая гостиница – таких, наверное, по всем курортным планетам разбросано уже несколько тысяч. Никакой экзотики: бревен там всяких, каминов и продымленных потолков с подвешенными к балкам тушами копченых представителей местной фауны. Четыре спальни, две гостиные, внутренний бассейн. Минимум, рассчитанный на четырех любителей одиночества. Да, телетайпная. Она же и библиотека – с видеокассетами, разумеется.
Он вошел в холл. Справа к стене был прикреплен длинный лист синтетического пергамента, на котором всеми цветами и разнообразнейшими почерками было написано послание к посетителям Поллиолы:
«НЕ ОХОТЬСЯ!»
«Сырую воду после дождя не пей»
«Бодули бодают голоногих!»
«Пожалуйста, убирайте за собой холодильную камеру»
«Проверь гелиобатареи; сели – закажи новые заблаговременно»
«НЕ ОХОТЬСЯ!!»
«Жабы балдеют от Шопена – можете проверить»
«Какой болван расфокусировал телетайп?»
«НЕ ОХОТЬСЯ!!!»
