Эри проворно сбегал на кухню, выгреб из духовки еще теплые хлебцы, но обратно на лужайку предусмотрительно не пошел, а высунулся из кухонного окна, подманивая единорога только что отломленной дымящейся горбушкой.
– Не давай скотине горячего, – велела Герда.
– Ты что думаешь, тут трава на солнцепеке холоднее? – Он все-таки подул на хлеб, потом обмакнул его в солонку. – Ну, иди сюда, бяша!
Единорог дрогнул ноздрями и затрусил за подачкой, проворно перебирая мягкими львиными лапами. Герда догнала его и, когда он тянулся за горбушкой, ловко подсунула под него ведерко. Зверь жевал, блаженно щурясь, и в ведерко начали капать первые редкие капли; Герда, придерживая ведерко ногой, принялась чесать пятнистый бок – единорог фыркнул, присел, и в ведро ударили две тяжелые белоснежные струи. Это животное не нужно было даже доить – оно отдавало избыток молока абсолютно добровольно, и люди вряд ли догадались бы о том, как легко получить этот бесплатный дар местной фауны, если бы в зарослях то тут, то там не попадались белые, быстро створаживающиеся лужи.
Герда выдернула ведерко, прежде чем животное переступило с ноги на ногу, – как правило, такая манипуляция кончалась гибелью всего удоя. Она нацедила молоко в кружки, положила в маленькие плетеные корзиночки по хлебцу. Когда обносила мужчин, почувствовала влажную теплоту в туфле – опять эта скотина напустила ей туда молока. Каждый раз одно и то же. Она бегом пересекла затененную лужайку, скинула туфли и выставила их на солнцепек. Потом вернулась в свою качалку и забралась туда с ногами.
– А ты что, постишься? – спросил Генрих.
– Как-то приелось. Да и жарко.
Она не очень-то дружелюбно следила за тем, как мужчины завтракают. Когда кружки опустели, она подождала еще немного и спросила:
– Ну и как сегодня – вкусно?
– Как всегда, – отозвался Эри. – Бесподобно.
Генрих благодарно кивнул, стряхивая крошки с бороды.
– Тогда будь добр, Эри, – попросила Герда особенно кротким тоном, – достань мне из холодильника одну сосиску. Там, на нижней полке, открытая жестянка.
Эри, расположившийся было на кухонном подоконнике рисовать все еще пасшегося внизу единорога, кивнул и исчез в голубоватой прохладе холодильной камеры. Было слышно, как он там перебирает жестянки. Наконец он появился снова в проеме окна, шуганул единорога и протянул Герде вилку с нанизанной на нее четырехгранной сосиской.
– Благодарю, – сказала Герда с видом великомученицы. Все последние дни она демонстративно питалась ледяными сосисками, причем накал этой демонстративности от раза к разу все возрастал. Во всяком случае, мужчины старались на нее в такие минуты не глядеть.
– Между прочим, забыла спросить, – продолжала она, и вид у нее был такой, словно она собиралась переходить в нападение. – Вчера вечером молочко от нашей коровки было не хуже, чем обычно?
Мужчины недоуменно переглянулись: вроде бы нет, не хуже.
– А это было жабье молоко, – сообщила она, помахивая вилкой. И, удовлетворясь произведенным эффектом, объяснила:
– Это вам за то, что вы кормите меня всякой консервированной пакостью.
По лицу Эри было видно, что он просто онемел. Дело было не только в том, что она сказала, – главное, что она так говорила со своим мужем. До сих пор он был для нее господином и повелителем, и это никого не удивляло: еще бы, сам Кальварский, гений сейсмоархитектуры, величайший интуитивист обжитой Галактики, без которого не возводился ни один город в любой сейсмозоне! И миленькая длинноногая дикторша периферийной телекомпании «Австралаф», обслуживающей акваторию Индийского океана. Шесть лет незамутненных патриархальных отношений – и вдруг…
– Ты просто устала от безлюдья, детка, – сказал тогда Генрих. – Давай-ка собираться на Большую Землю.
– И не подумаю, – возразила детка, – я еще не взяла от Поллиолы все, что она может дать. Я еще не собрала свою каплю меда…
Если бы он тогда мог угадать, что ее капля меда окажется красного цвета!
Тогда он пил бы и сейчас свою кружку молока – от жабы ли, от единорога, не все ли равно, вкус одинаковый, – а не сидел бы в этом огуречном лиловом дерьме, тупо глядя слипающимися от бессонницы глазами на только сейчас появившегося из-за деревьев, нелепо ковыляющего панголина. Явился-таки, искомый гад. На этот раз придется пропустить тебя вперед. Валяй. Догонишь бодулю – не может же она удирать без остановки, – тогда можно будет выстрелить поверх тебя. Не бойся, десинтор не разрывного действия, без обеда ты не останешься. Просто надо будет опередить тебя из гуманных соображений.
Генрих отступил за огуречный ствол и подождал, пока ящер, по-прежнему двигаясь судорожными толчками, прополз мимо. Выйдя из-за ствола, Генрих с удовлетворением отметил, что панголин проделал в россыпях огурцов заметную борозду – не надо разгребать шершавые плоды, чтобы найти след с четырехпалой лапой и регулярными розоватыми пятнами справа.
