Но наши всемогущие безэлектронные системы, – сколько с ними ни возись, только поражаешься их неистощимой мудрости. Это – истинное обаяние гениального, чуткого и гибкого ума. Да так оно и есть в действительности: БЭСС – это живой мозг, обогащающийся с непредставимой для человека быстротой. В него начинаешь веровать, как в высшую силу. И вот сейчас БЭСС околдовала Илью, он перестал ощущать границы ее могущества. Конечно, можно представить себе такой фантастический вариант – машину, способную по произведениям воссоздать аналог автора. Но это утопия. Гениальный актер может настолько войти в роль, что почувствует себя Пушкиным. Но и он не напишет ни одной пушкинской строки. А машина – и подавно. Это ведь не диктовать юмористические вариации на тему «поймите меня правильно».
Но ведь мне обязательно возразят, что-де все это – априорные утверждения, надо поставить пробный эксперимент, а там и само собой станет ясно, что машине под силу, а что – нет. Я и сам знаю, что после такого пробного эксперимента все станет ясно.
Но допускать этого эксперимента нельзя, черт меня подери со всеми этими Святыми горами!!!
Я перехватил Аделю на пороге ее избы. Времени у нее оставалось в обрез, у меня – тоже. Объяснение наше было кратким, но вряд ли можно представить себе более нелепое, неуклюжее и безнадежное объяснение в любви, чем это!
Ибо ко всему прочему я объяснился Адели в любви. Нашел время. Идиот.
Ну а что я мог ответить ей, когда она спросила, по какому праву, собственно говоря, я требую от нее, чтобы она изменила своим взглядам, своим планам, своим заветным мечтам, в конце концов, – и вдруг, ни с того ни с сего, потребовала бы от Басманова отказаться от задуманного ими вместе эксперимента? У меня не было никаких других доводов, и я выпалил, что это право любви – требовать безусловного доверия. Она смотрела на меня долго, очень долго – бог весть что за это время она передумала! И я смотрел на нее, понимая, что как только она заговорит – это будет уже началом нового и уже, наверное, последнего – до самой смерти – одиночества; и все разрывалось у меня от досады, и боли, и еще какого-то не очень хорошего, собственнического чувства потери, ибо вместе с Аделей я терял ту женщину, которую разглядел только я, – женщину в платье Жозефины, с борзой собакой у ног, принадлежащую мне одному…
Она прошла мимо меня, потом обернулась и сказала:
– Почему на свете существует заблуждение, будто любовью можно оправдать все – злодеяние, глупость, убийство, кощунство?..
…Она шла по дороге быстро, как только могла, и я не смел обогнать ее, не смел даже приблизиться, потому что она боялась лошадей, и я то и дело натягивал поводья, чтобы мой верный коняга не цокал копытами прямо у нее за спиной. Мне теперь все было безразлично, и я знал, что вот сейчас приеду и просто-напросто закрою лабораторию, вырублю подачу тока и без всяких объяснений запрещу проводить эксперимент. Формальные права у меня на это есть. Вот так.
Когда мы переступили порог, все уже были в сборе: в углу топорщил свои усы всегда молчаливый Бехля, похожий на невыспавшегося терьера, на подоконнике болтала ногами златокудрая Ника – вот уже кто здесь явно лишний, ибо принадлежала она к тому типу не красивых, а истинно обольстительных женщин, у которых разум полностью заменен инстинктами и эмоциями; еще человек пять или шесть, с которыми я только раскланивался, почтительно группировались вокруг учтивого и приятного на вид юноши в бархатной куртке, которого я не раз встречал на узеньких и влажных тропинках Пушкинских Гор, он всегда производил на меня впечатление человека, способного отдать всю вычислительную технику Солнечной системы за клочок бумаги с сомнительным автографом поэта. Я еще окрестил его «архивным юношей».
Илья, непроницаемый, как жрец Амона, застыл у пульта. И вообще, у всех присутствующих было такое выражение, словно они ожидали сошествия Святого Духа.
Ну ладно. Сейчас я это шаманство прекращу.
Но тут «архивный юноша» оглядел всех и строго спросил:
– Так кого мы ждем?
Это было сказано таким тоном, что мне сразу стало ясно, что он уже далеко не юноша. Просто так мне показалось на первый взгляд.
– Все в сборе, – продолжая стоять по стойке смирно, доложил Басманов. Можно начинать, товарищ директор.
Вероятно, уместнее было бы назвать директора по имени и отчеству, но Басманов обдуманно не сделал этого – для меня.
В этой лаборатории я уже не был полновластным хозяином. И тогда мною овладела непреодолимая апатия. Будь что будет. Пусть все хоть провалится. Хоть сгорит синим огнем. Вот именно так. Синим огнем.
