Не знаю, кто и что сделал, что машина приняла мою команду, но в тот же миг я почувствовала… сейчас-то я знаю, что это – попросту ощущение невесомости; а затем все кругом – сама машина, мальчишки, стены, потолок – стали прозрачными, неощутимыми, они надвинулись на меня, и я очутилась как бы внутри всех их – одновременно.
Это было не тяжело, а просто так страшно, что я уже перестала что-либо различать. Ну что вы хотите – конечно перепугалась. А потом – правда, я не знаю, как скоро наступило это «потом», – вдруг стало легко и уже совсем темно. Я выползла из своей мышеловки. Пахло подземельем и еще чем-то благовонным, маслянистым, священным…
Симона сделала паузу и быстро, пряча глаза под невероятными своими ресницами, оглядела слушателей. Встретилась взглядом с Дэниелом, усмехнулась одними уголками глаз.
«О чем это она? – снова подумал Дэниел. – „Пахло чем-то священным…“ Но Симона органически не способна произносить подобные фразы. Она должна была сказать: „Воняло машинным маслом с ванилью…“»
– Темнота низко нависала надо мной, – продолжала Симона, – откуда-то доносилось приглушенное бормотанье – всего три или четыре слова, которые повторялись с небольшими паузами и сопровождались звоном чего-то тяжелого. «Молится», – прошептал над моей головой Поль, и мальчишки, производя по возможности меньше шума, плюхнулись на пол. «Нет, считает», – возразил Феликс. Гадать было нечего, мы двинулись на голос. За поворотом узкого прохода мерцал жиденький свет. По каменному полу ползали три человека, закутанные в какие-то хламиды. И тут же, на полу, поблескивали груды каких-то деталей. Приглядевшись, мы заметили, что один из этих закутанных вытаскивает из колодца тугие мешочки, другой их взвешивает на палочке с двумя чашечками – допотопный такой прибор для сравнительного определения массы; третий же раскладывает содержимое мешочков на кучки, приговаривая какие-то слова, наверное: «Мне, тебе, ему». И тут я догадалась: «Ребята, это же деньги!» Тот, что делил, вздрогнул и лег животом на свою кучу. Мы затаили дыхание. Тот полежал-полежал и снова принялся за дележ.
«На пир не похоже», – прошептал Феликс. Мы, не сговариваясь, поползли в противоположную сторону. На наше счастье в карманчике трусов у Поля оказался люминесцентный мелок, и он, как Мальчик-с-пальчик, оставлял на стенах крошечные светящиеся точечки, которые позволили нам потом найти дорогу назад. Несколько витых лестниц с осклизлыми ступенями – и мы очутились в галерее, наполненной людьми. Все они были полуголыми и какими-то маслянистыми. Словно их рыбьим жиром мазали. Они бегали взад и вперед с факелами, горящими чадным багровым пламенем, и медными блюдами, которые они несли над головой. Что там лежало, мы не могли видеть, но на пол капал остро пахнувший бараний жир, и весь пол поблескивал расплывшимися тошнотворными пятнами.
Никто не обращал на нас внимания. В дымной сумятице мятущихся огней наши трусики и майки ни у кого не вызывали недоумения. Феликс, предусмотрительно захвативший с собой знаменитый биоквантовый манипулятор, шел впереди. На него налетел один из этих полуголых и, выбросив руку вперед, прокричал что-то гортанным голосом. Там, куда он показывал, виднелась покосившаяся дверь. Мы осторожно вошли в нее.
Неуклюжие колонны беспорядочно торчали по всему залу. А возле них прямо на полу полулежали люди. Тупые горбоносые рожи истекали жиром; иссиня-черные, завитые мелким бесом бороды двигались вверх-вниз с монотонностью поршневых двигателей. И какое количество еды! И вся несъедобная. Какие-то рваные куски мяса, лепешки с отпечатками чьей-то пятерни… И этот жир. Бррр…
Мы присели на корточки у стены. Шагах в двадцати от нас, на возвышении, возлежал пожилой человек.
У него было откормленное, в лиловых жилочках лицо и черные волосы, убранные мелкими белыми цветочками. Он то и дело бросал еду и хватался за сердце, отчего на белой его одежде оставались сальные пятна. «По роже видно, что предынфарктное состояние», – заключил Феликс, и Поль прыснул. «Дураки, – сказала я, – его пожалеть надо. Ему бы сейчас морковную котлетку и капустный салат. А он вон как обжирается».
Мальчишки посмотрели на предынфарктного царя и тоже пожалели его. Но тут в зал ворвались полуголые девчонки лет так по десяти и начали такое вытворять…
«Пошли отсюда, – сказал Феликс. – Какой-нибудь великий царь, а вон чем занимается. А самого внизу обкрадывают». – «Кто?» – удивился Поль. «А ты что думаешь, те трое – что, в двенадцать камушков играют? Они крадут. И делят». – «А ведь нехорошо, – сказала я. – Мы знаем – значит, вроде бы покрываем. Надо сказать этому дураку. Или написать на стенке: манипулятор – есть, люминесцентный мелок – тоже».
Симона замолчала. Все слушали как маленькие – раскрыв рты.
– Ну а остальное вы уже знаете, – закончила она. – Манипулятор был белый, по форме напоминал человеческую руку, и, когда он стал писать оранжевым мелком светящиеся слова: «Взвешено, сочтено, разделено», – тут-то и был с великим царем инфаркт.
