Ход вдруг расширился и посветлел. Это не было убогое желтоватое пламя смоленой головни – голубой призрачный свет сеялся сверху, серебря плитняковые стены, по которым, журча, сбегала вода. Свет пробивался сверху, и прямо под светоносным колодцем чернело жерло провала. Вода, змеившаяся по стенам, гулко падала вниз. Инебел слил ведра, по шуму понял: глубоко. Поднял голову – сиреневатое вечернее небо было затянуто сеткой каких-то паутинных вьюнков.
Он приподнялся на цыпочки, опираясь на изрезанную уступами стену, дотянулся до свисающих стебельков. Дернул – влажная зелень потрясла ощущением чего-то живого, земного, несовместимого с этой могильной чернотой.
– Заснул, раб? – донесся далекий зудящий голосок.
Он бросился назад, уже не опасаясь провалов и колодцев. Завидев маяту факела, согнулся, спрятал глаза.
– Бегай проворней, раб! – подражая визгливым интонациям старейшего, прикрикнула Вью. Девочка входила во вкус.
– Погоняй, погоняй, – проскрипел старейший. – Загнать не бойся – когда свершится воля Всеблагоспящих, лишние руки больше не понадобятся. Ну, десяток-другой, чтоб мешки ворочать, не более…
Инебел по-прежнему не подымал глаз, но в узенькие щелочки между ресницами вдруг увидел остроконечный листок – в собственной руке!
Согнулся в три погибели, схватил ведра, уже дожидавшиеся своей очереди, кинулся по коридору. За спиной услышал старческий смешок:
– Проворен! Даром послушания наделен, да уж больно нескладен, несуразен для подземелий. Так что…
Юноша подбежал к колодцу, выплеснул воду. Следом за водой осторожно стряхнул с ладони зеленую веточку. Она плавно, точно нехотя, нырнула в провал колодца. И тотчас же в черной глубине что-то страшно и хищно плеснуло, словно громадная рыба выпрыгнула из воды навстречу добыче.
Инебел отшатнулся от края.
– Ра-аб! Проворней!
Разошлась Вью. Перед новыми хозяевами выслуживается, чтоб их обоих в этот колодец унесло! Когда ж они уберутся?
Ему повезло, да как – ушли оба жреца, но Вью… она здесь так недавно – что она может знать?
Он обменял пустые ведра на полные, дождался, пока его напарник исчезнет в низком лазе, и, взмахнув руками, свалился ничком – внимательный глаз заметил бы, как сложилось при падении тело: словно согнутая ветвь, готовая распрямиться. Но Вью была невнимательна и до забавного высокомерна, вот только если бы Инебел расположен был сейчас забавляться…
Она подбежала к нему, затопталась на месте, примериваясь, – вспоминала, как это ладно получилось у Неусыпного, когда он привычно поддал рабу прямехонько под ребро. Вью не раз попадало от братьев: злобная была семейка, не случалось дня, чтобы на ком-нибудь не срывали тягучей злобы, копящейся целое утро за утомительно-нудным тканьем.
Так что по собственным ребрышкам помнила – несладко это, когда в самый бочок. Скорчившееся у ее ног тело было недвижно, значит правду говорят жрецы, что раб – это недоумерший. Может, он и боли не чует?
Она нашла-таки место, куда бить, саданула как следует – удовольствия никакого, только косточки на пальцах заныли от удара. И не потому, что было велено, – за всю муку ожидания еще там, в семье, за весь страх потерять то, что здесь.
– Встань, раб!
Инебел ждал этого, вскочил, но на сей раз осторожно, чтобы поберечь свою голову, и успел – зажал девушке рот, так что она не успела даже вскрикнуть. Он ждал, что она начнет сопротивляться, по меньшей мере вгрызется в руку, зажимающую ей рот, но она обвисла покорно и безропотно, – видно, не научили еще, что делать, когда рабы бунтуют.
А может, он – первый, который вздумал бунтовать? Остальных опаивали до состояния гада, промерзшего зябкой ночью, когда тот ни лапами, ни хвостом шевельнуть не может, пока солнышко утреннее от бесчувствия его не отогреет. А он уберегся… вчера. Да неужели – вчера?
Вечно было это дымное, угарное подземелье…
Он понес девушку в свой подземный лаз. Мимоходом двинул ногой по ведрам – те перевернулись, вода зажурчала, не желая впитываться в крупный песок. Ничего, тот, другой раб – настоящий, бессмысленный. Он ничего не разберет.
Он тащил нетяжелое послушное тело, и в темноте узкой щели странные воспоминания непрошено подступили и разом переполнили его. Вот так он приподнял… Ее. Ах вы, Боги Спящие, имени-то он так и не придумал! Просто – Она.
И Она лежала на его руках – уже тогда, после, когда он почему-то вдруг придумал, что ему нужно скрыться, бежать, не испугать Ее…
Она была легкой – нет, не такой, как эта, – Она была такой невесомой, словно внутри ее спрятался серебряный воздушный пузырек, подымающийся порой с озерного дна… Она была безучастной, так и не отворившейся навстречу ему до конца, и только живые ее волосы доверчиво льнули к его рукам…
Он присел возле колодца, опустив Вью на мокрый пол. Внизу, в смрадной глубине, кто-то заплескался маленько-маленько, словно плавничком нетерпеливо забил по поверхности воды.
Инебел осторожно отнял ладонь, которой зажимал губы. Вью всхлипнула, но не закричала.
– Из чего вырастет огонь Божьего гнева? – торопливо, дыша ей прямо в похолодевшее лицо, проговорил Инебел.
